Хмель преображения

из какой же непостижимо тонкой и гибкой материи соткана наша душа, если уже одно-единственное переживание может расширить ее до бесконечности и она способна объять в своем крохотном пространстве целое мироздание.

Наша память подкупна, она идет на поводу у желаемого.

- В серьезных делах намеки не имеют смысла. Когда говоришь о личных и неприятных вещах, надо быть ясным и откровенным вдвойне.

Тот, о ком пущен слух, всегда узнаёт об этом последним.

Злонамеренному человеку всегда везет.

И вот ей открывается нечто новое: какой непроницаемой тайной может быть жизнь женщины, как под маской светских манер можно ловко скрыть даже самое страстное возбуждение.

Впервые за свои 28 лет она открыла себя, и это открытие настолько опьянило ее, что она забыла о существовании других людей.

<..> нет ничего мстительнее и коварнее малого круга людей, которому хочется казаться знатным обществом

Тишина, словно густая золотая пыль, легла на все предметы, и лишь между рамами лилипутский оркестр комариных скрипок и шмелиной виолончели играет летний концерт.

Она вдруг возненавидела всех и все, и себя, и других, богатство и нищету, всю тяжелую, невыносимую и непонятную жизнь.

Я сразу понял, что все их злобные наветы - гнусная ложь, ведь с годами редко полностью ошибаешься в людях, это одно из немногих преимуществ старости.

Тот, о ком пущен слух, всегда узнает об этом последним.

В Германии, где домохозяева, да и вся нация, любопытны от природы и склонны к пунктуальности.

Еще не свершавшееся волнует сильнее, чем уже свершенное.

Она даже не подозревала, что глаза могут так мгновенно загореться. Словно в темной комнате вспыхнула спичка, так засветилось и ожило его лицо.

Мы вовсе не собирались уходить из жизни, ни ты, ни я. Мы лишь хотели выбраться наконец из нашего жалкого прозябания, и другого выхода не было. Не из жизни мы решили уйти, а из нашей бедности, из этой отупляющей, невыносимой, неизбежной бедности. И только. Мы были уверены, что револьвер — последний, единственный путь. Но мы ошибались. Теперь мы оба знаем, что в крайнем случае есть еще один путь, предпоследний.

Только не спрашивать. Только насладиться этим праздничным чувством, разок отдохнуть, не обслуживать других, а самой быть обслуженной. Разок посидеть сложа руки, ожидая удовольствия и вкушая его, ощутить в полной мере то редкое состояние беспомощности, когда о тебе заботятся, ухаживают за тобой, то странное физическое чувство, какого она не испытывала уже годы, нет, десятки лет.

Гораздо легче прожить десять лет с деньгами, чем один-единственный день без них

Намерение всегда кажется страшнее поступка