— Тут не о чем жалеть, — сказала миссис Кэдуоллер-Бофорт. Она подошла к стеклянной стене оранжереи и выглянула во двор — лицо ее было озарено светом.
— Последний раз я смотрю отсюда на этот чудесный вид, — произнесла она твердым, внезапно окрепшим голосом. — Ленивые георгины, колышимые ветерком, крик совы. Долины, в которые раньше всего прокрадываются сумерки. — Она закашлялась, видимо стараясь удержаться от слез. — А летней ночью слышны гитары и флейты, странной музыкой наполняется весь лес. Все время слышишь что-то живое.
Пес повернулся к ней с видом римского сенатора, слушающего, как Цезарь объявляет о победе на востоке.
— Разбитые грезы теряют сладость, — заметил он, — в отличие от раскрошенного печенья.
Миссис Кэдуоллер-Бофорт продолжала свой душещипательный монолог:
— Я видела, как здесь возводились и рушились дома, мистер Баркер (вспомнила!), и вот теперь настал мой черед. Конец всего указан уже в самом начале. Поместье это — порождение индустриального века, и сама история, воздвигшая его, станет свидетельницей того, как оно уподобится песчаному берегу, который размывает отлив и вновь намывает прилив.