Выбирала небольшую повесть, чтобы познакомиться с творческими особенностями автора. И выбор пал на это произведение с лирично-депрессивным названием "Смерть-гордая сестра". И поздно уже рвать на себе волосы вопия, мол, чем же я думала... Книга, естественно о смерти. Причем художественно-натуралистичной такой смерти:

Человек лежал на спине, недвижный и крепкий, как валун, глаза были закрыты, грубое сильное лицо запрокинуто в жесткой невозмутимой позе смерти.

Книга пропитана эмоциями, суждениями автора, с помощью целого спектра художественных приемов он создает требуемую атмосферу происходящего:

современная «послевоенного поколения» молодежь, — смотрели на бродягу, наблюдая за ним пристально и с меньшим состраданием, чем если бы перед ними лежал околевающий зверь; и в их смехе, жестах, разговоре сквозила такая гнусная, омерзительная черствость, что мне хотелось разбить им физиономии.

И такие рассуждения--описания сопровождают весь сюжет:

Затем иллюзия ледяной тишины, сковавшей весь мир, исчезла. Толпа, которая при всяком несчастье в городе вырастает из-под земли, словно из капель крови Медузы, уже теснилась вокруг погибшего.

...
А под конец такое опустошение приходит на смену напряжения, как угасающая мелодия после накала громкой музыки:

И вот тени смерти проснулись и зашевелились вокруг нее, и теперь я мог видеть ее только обеспеченной и неуязвимой под эгидой постыдной кичливой мощи, против которой бессилен любой человек, а сам я — не больше, чем взбешенное животное, и ничего другого не остается, как расшибить свою жизнь и мозг о мостовую, подобно этому человеку, свихнуться в исступленную смерть среди других безликих, безымянных атомов людской массы.

Если не смотреть на тему повести, не приводящую меня в восторг, то талант автора виден и в такой малой форме, что по общепринятым убеждением гораздо круче, чем растекаться мыслью по древу на три тома. Автор (спасибо еще переводчику наверное) цепляет внимание каждой фразой, заставляет от малого случая, тем более ярко окрашенного негативными эмоциями (хорошо играя этими эмоциями), переходить к глобальным обобщениям, сочетая эти переходы с философскими мыслями на заданную тему.

Оказалось сложно представить, что такая вещь может быть написана безусильно. Уже после чтения дала себе труд заглянуть в кургузые биографические справки о Вулфе (до этого — каюсь — полагала, что А и Б одно лицо) и узнать о его славе автора ветвистых сочинений, ширящихся текстов-кошмаров редактора, о беспримерной плодовитости, об упорно отказывающихся становиться у́же и мельче предложениях, не согласных вмещать меньше, чем всё. И эти сведения как будто выпадают из прочитанного, с точно тем же упрямством остаются как бы неположенными произведению, построенному так прихотливо, звучащему с таким подлинным пафосом. Если малая проза Вулфа такова, то до каких же величин способны умножаться её свойства в крупной. Заманчивое знакомство.

Световоздушное единство, полнота почти импрессионистического ви́дения каждой выбранной сцены — при отсутствии всякой сценичности. Городские характеры, жесты и речи, вынутые точь-в-точь — и без уродующей точности, едва заметно переложенные в письмо. Острое ощущение прикосновения к чему-то по-настоящему большому. И глубоко дышащему.

Три оборвавшиеся, как именно только и обрываются, жизни — не оканчиваются, истончившись, не перетекают во что-то иное (хотя бы в усыплении оставшихся), а захлопываются со страшным звуком, всегда слишком различимом даже среди самого громкого гула и гама. Тут же собирающиеся на чисто выметенных тротуарах, гранитном полу подземки, раскалённых бетонных плитах, широких проспектах и тесных улочках толпы зевак, жаждущих ужаснуться, позубоскалить, пустить в ход заготовленные остроты, пощупать в этой толчее смазливую незнакомку, выговорить приличествующие случаю банальности, вытереть холодный пот со лба, ощутить прилив жизненных сил, почувствовать запах крови, почувствовать запах страха, почувствовать запах смерти — и бездумно, жестоко, алчно испытать дикий восторг от того, что это не ты сегодня встретил конец.
И одна жизнь — ушедшая, бессловесная, тихая, как выдох, ставшая сном без пробуждения, собирающая вокруг себя всё тот же водоворот фигур, лиц, отупевших от испуга взглядов, но берегущая своё величие и простоту… Смерть — гордая сестра: не приходит и на самый страстный зов. А только когда должна.

Гордая Смерть, гордая Смерть, которую я видел и ночью, и в другое время, — и каждый раз, когда ты приходила к безвестным людям, разве к чему-нибудь прикасалась ты без любви и жалости, Смерть? Гордая Смерть, где бы мы ни видели твое лицо, ты приходила с любовью, жалостью и милосердием и выносила нам свой мягкий приговор — прощала нас и освобождала. Не ты ли возвращаешь из ссылки безысходные жизни людей, нигде не нашедших дома? Не ты ли отворяешь свою черную дверь тем из нас, перед кем нигде не открывались двери, и даешь приют нам — бесприютным, бездомным, неутоленным, вечно гонимым по улицам жизни? Не ты ли предлагаешь нам свою горькую чашу, Смерть, чтобы утолить жажду, рождавшую безумие от питья, которым ее заливали, и даешь всем нам цель, которую мы искали и не нашли, уверенность, мир, которых домогались наши перегруженные сердца, и кладешь в своем темном доме конец муке странствий и тревоге, которая гонит нас, как овод? Гордая Смерть, гордая Смерть, не за славу, что добавляешь ты к славе короля, не за честь, которой увенчиваешь доблести великих людей, не за магическую силу, влагаемую тобой в уста гения, — но потому, Смерть, что с такой славой уводишь нас, не вкусивших славы, с такой гордостью и почетом, нас, чья жизнь была безвестна и незаметна, потому что совершаешь над всеми нами — безымянными, безликими, безгласными атомами земли — свое страшное помазание величием, потому что я видел и знал тебя так близко и жил так долго наедине с Одиночеством, твоим братом, — я не боюсь тебя больше, подруга, и слагаю тебе хвалу.