Зимняя дорога

на станции Дивизионная, первой железнодорожной станции к западу от Улан-Удэ (бывший Верхнеудинск, родной город жены Пепе-

ляева, Нины Ивановны). Здесь, в лесу на краю танкового по-лигона, в зоне, закрытой для гражданских лиц, я видел забро-шенное кладбище легионеров Чехословацкого корпуса. Их товарищи воздвигли этот город мертвых в стороне от поселка Березовка и железной дороги, чтобы уберечь его от варварства живых. Вокруг не было ничего, кроме сосен и песка, до ближайшего жилья — километров пять, если не больше; тем сильнее впечатлял затерянный в забайкальской тайге, как постройки майя в джунглях, громадный некрополь с идеально прямыми улицами из высоких, в человеческий рост, плит красноватого здешнего известняка с высеченными на них славянскими, немецкими, еврейскими фамилиями. Здесь же — названия богемских, моравских, словацких городков, кресты с вкрапленными среди них могендовидами, номера воинских частей. Надписи кое-где сохранили остатки золотой краски, почти все надгробия были целы, но братские могилы, давно разрытые и разграбленные, зияли провалами. Тогда я думал, что в этих прошитых сосновыми корнями песчаных яминах лежат погибшие в боях с красными, а теперь знаю: большинство этих людей умерло от тифа.

Греческое слово тифос означает облако, туман, в пере-носном смысле — помрачение рассудка. В лихорадочном состоянии тифозные больные воспринимают окружающий мир как ирреальный, призрачный. Банально порожденный платя-ной вошью и скоплением сорванных с места людских масс, тиф сделался болезнью общества с размытой границей между бредом и явью. Черный флаг над тифозными бараками - типичная примета сибирского города в последние месяцы правления Колчака.

Бывший министр Сибирского правительства Иван Сере-бренников записал другой его устный рассказ о путешествии в чешском эшелоне от Клюквенной до Верхнеудинска: "На одной из станций рабочие, прознав о моем присутствии в чехословацком поезде, окружили его и потребовали меня вы-дать. Комендант поезда не растерялся, вышел к толпе и ска-зал: «Да, это верно, мы везли с собой Пепеляева. Он был болен тифом, на одной из предыдущих станций ему стало совсем плохо, и мы оставили его там для помещения в госпиталь». Толпа поверила этому заявлению и мирно разошлась".

Когда эшелон шел через Иркутск, Пепеляев думать не думал, что здесь его Нину сняли с поезда, и сейчас она с сыном Всеволодом и Анной Тимирёвой, гражданской женой Колчака, сидит в женском корпусе городской тюрьмы. Шестилет-ний Всеволод запомнил, как при аресте мать сунула ему в карман штанишек "золотой самородок величиной с фасолину".

Деньги и ценности у нее отобрали при обыске, а самородок уцелел. Выйдя из тюрьмы, Нина при чьем-то посредничестве ухитрилась передать его Самуилу Чудновскому, незадолго перед тем организовавшему расстрел Колчака и ее деверя, Виктора Пепеляева, а взамен получила разрешение на выезд к родителям в Верхнеудинск. Так эта история запомнилась самому Всеволоду Анатольевичу, хотя сбереженное у него в штанишках сокровище могло осесть в кармане любого из сотрудников иркутской ЧК. Новый владелец самородка должен был хранить в секрете имя своей подопечной, поэтому, может быть, выданный Нине Ивановне проездной документ выписан был на ее девичью фамилию. Впрочем, так могли поступить и в заботе о ней. Никакие печати и подписи не га-рантировали безопасность жене известного всей Сибири белого генерала.

В Верхнеудинске, в родительском доме, она встретилась с мужем, еще слабым после тифа. Красные вот-вот должны были занять город, и Пепеляев отправил жену с сыном в Хар-бин, куда еще в декабре бежали из Томска его мать (отец умер в 1915 году) и сёстры. Сам из остатков своей армии сформировал отряд, под Сретенском принял участие в бою с партиза-нами, но когда на помощь белым подошли японские части, ему, как он рассказывал, "стало стыдно вместе с японцами бороться против русского народа".

За попытку вступить в переговоры с партизанами атаман Семенов обвинил его в измене. После этого Пепеляев решил "встать в сторону" и в апреле 1920 года уехал из Забайкалья в Харбин, к семье.

В октябре 1919 года обескровленную непрерывными боями армию Пепеляева отвели в тыл, на линию Томск-Новониколаевск. В Ставке планировали остановить красных на этом рубе-же, а неудобный для обороны Омск сдать без боя, но Колчак потребовал защищать столицу. Командующий Восточным фронтом Дитерихс, принципиально с этим не согласный, подал в отставку и был заменен покладистым Сахаровым. Тот обещал отстоять Омск, но ничего не сделал ни для его оборо-ны, ни даже для эвакуации. Успокоив Колчака, Сахаров выехал в Новониколаевск, а на следующий день в Омск вступили авангарды 5-й армии Тухачевского. Деморализованный три-дцатитысячный гарнизон капитулировал фактически без со-противления; красноармейцы, заходя в правительственные учреждения, заставали на рабочих местах ни о чем не подо-зревающих чиновников.

Чуть раньше Пепеляев, давно не бывавший в тылу, прибыл на родину, в Томск, и увидел, что "генералитет не представляет ужасного положения на фронте, общество подавлено, единодушия никакого, власть адмирала вызывала лишь насмешки".

8 декабря на станции Тайга, где от Транссибирской магистрали отходит ветка на Томск, Пепеляев арестовал Сахарова, расценивая его поведение как "преступное", задержал поезд Верховного правителя и при поддержке брата Виктора вырвал у него обещание передать власть Земскому съезду. Он еще надеялся, что при "народовластии" красные признают автономию Сибири, можно будет договориться с ними о переми-рии, но контакты с представителями большевистского подполья показали несбыточность этих надежд.

Из сорокатысячной армии Пепеляев привел в Томск пять-шесть тысяч бойцов, не желавших идти дальше. "Войска про-должали отход, - вспоминал он позднее, — но мои части, в большинстве сформированные из местностей Средней Си-бири, оставались на местах, будучи скованы семейным поло-жением". Иными словами, войска вышли из повиновения. Не в силах переломить ситуацию и считая войну проигранной, Пепеляев своим последним приказом по армии объявил о ее роспуске, что в Ставке сочли актом измены. "Мое имя было скомпрометировано, — писал он, — меня обвиняли в левизне, в предательстве".

С теми немногими, кто "решил продолжать борьбу", Пепеляев покинул Томск, но на выезде из города едва не погиб: рабочие-сцепщики заложили бомбу между вагонами и взо-рвали ее, когда эшелон пошел на подъем. Взрывом отделило последние два вагона, в одном из которых находился командарм. Разгоняясь, они двинулись под уклон, чтобы, как рассчи-тывали подрывники, на большой скорости налететь на иду-щий сзади бронепоезд, но тот, к счастью, отстал, машинист сумел остановить паровоз всего в нескольких шагах от докатившихся до ровного места и потерявших инерцию хвостовых вагонов.

После падения Омска отступление превратилось в бегство. Фронт рухнул, в тридцатиградусные морозы войска и беженцы эвакуировались по забитой эшелонами Транссибирской магистрали. Не хватало паровозов, а для имевшихся не было угля, возникали растянувшиеся на десятки верст пробки.

Составы сутками простаивали на запасных путях или на перегонах между станциями. Рассказывали жуткие истории о застывших в тайге, занесенных снегом поездах, набитых окоченелыми трупами пассажиров.

За Красноярском магистраль была в руках у красных, дальше пропускали только чехословацкие эшелоны. Остатки колчаковских армий уходили в Забайкалье пешком, но Пепе-ляев свалился в сыпном тифу и был оставлен на станции Клюквенная, где ему могли обеспечить хоть какой-то уход.

Здесь метавшегося в бреду командарма подобрал и взял к себе в вагон незнакомый чешский офицер.

Через четыре года, на суде над участниками Якутской экспедиции, обвинитель спросит его, какие чувства он испытывал во время разгрома Колчака и отступления на во-сток. Не желая касаться этой больной темы, Пепеляев отделается одной фразой: "Трудно передать мои тогдашние ощущения".

"Еще хуже поставлен вопрос с обмундированием и снаряже-нием. Люди босы и голы, ходят в армяках и лаптях... Конные разведчики, как скифы ХХ века, ездят без седел".

Своим рапортом Пепеляев впервые вмешался в полити-ку; он предложил "немедленно и торжественно объявить, что отныне по всей России земля будет принадлежать тому, кто лично трудится на ней, и отойдет крестьянам без всяких выкупов". Он потребовал изменить отношение к рабочим, выплачивать деньги семьям призванных в армию, ввести пенсии за убитых, пособия по ранениям, устранить цензы при производстве солдат в офицеры, сделать штаб главнокомандующего полевым, а не сидящим безвылазно в Омске. Тогда же он предложил Колчаку не дожидаться победы над больше-виками, чтобы созвать Учредительное собрание, а провести выборы прямо сейчас.

"Этим, — вспоминал Пепеляев, — я вызвал к себе сильную вражду высшего командования, окрестившего меня эсером".

Членом партии социалистов-революционеров он никогда не был, но за народнические убеждения его презрительно называли "мужицким генералом".

Весной 1919 года Пепеляев продолжил наступление: в июне Сибирская армия вступила в Вятскую губернию и после шестидневных боев заняла город Глазов.

Реввоенсовет "Восточного фронта борьбы с мировой контрреволюцией" счел положение настолько угрожающим, что решено было применить против белых отравляющие газы.

В Вятку доставили иприт, но он так и остался закупоренным в железных бочках - Пепеляев отступил.

Сам он твердо стоял на том, что после взятия Глазова го-товился нанести решающий удар красным, и начал отходить не под натиском противника, а по приказу Ставки. На самом деле иного выхода у него не было - разгромленная Западная армия Сахарова, откатываясь на восток, обнажила его фланг.

При этом Сахаров, виновный во многих поражениях и через год с позором изгнанный каппелевцами из армии, отзывался о Пепеляеве с оскорбительным высокомерием: "Природой он был предназначен командовать батальоном".

А. Н. Пепеляев разгромил красную 3-ю армию, штурмом взяли Пермь.

Колчаковская пресса всячески раздувала значение "пермского триумфа", его символический смысл усматривали даже в том, что город был взят II (24) декабря, в день, когда в 1790 году пал Измаил, и вместе с этой победой вырастала в масштабах фигура триумфатора — "сибирского Суворова". На пару месяцев к нему прилепился этот титул. Пепеляев идеально подходил на амплуа солдатского любимца, смелого, прямодушного и неприхотливого, как герой Измаила. "Просто-та" — первое, что корреспонденты пермских газет отметили в командире Средне-Сибирского корпуса. Сам его облик работал на миф о нем. Казалось, даже лихо заломленная на затылок фуражка (это видно на самом популярном из его снимков) говорит об отсутствии интеллигентских колебаний и сомнений, хотя скорее всего она ему просто мала. Для его громадной головы нелегко было подобрать фуражку нужного размера.

Поначалу он подчинялся Гайде, тоже произведенному Колчаком в генерал-лейтенанты и назначенному командующим Сибирской армией, а после его отставки стал фигурой номер один Восточного фронта. Этот фронт, проходивший по Уралу и Вятской губернии, для белых в Сибири являлся запад-ным, однако назывался так же, как у красных, для которых он действительно был восточным.

Пепеляев и в зените славы довольствовался необходимым. Он не был ни фанатичным аскетом, ни расчетливым честолюбцем, демагогически выставляющим напоказ свою житейскую непритязательность — он был военным интеллигентом с глубоко укоренившейся привычкой к скром-ному быту и простым искренним отношениям. "Неряшливая одежда" для него естественна, Пепеляев не придавал ей значения, как многие крупные и физически сильные люди. Штатский костюм будет выглядеть на нем точно так же.

В карательных экспедициях он не участвовал, после взятия Перми распустил по домам несколько тысяч пленных красноармейцев и не предал, как того требовала Ставка, во-енно-полевому суду служивших у большевиков офицеров. Пе-пеляев имел полное право исключить себя из нарисованной им картины разложения армии: "Начальство интриговало, свирепствовала разнузданная контрразведка, создавались роскошные штабы, офицерство пьянствовало".

Рассказывали, что при инспекционной поездке Колчака на фронт, во время смотров, целые полки шатались в строю.

В уральских деревнях процветало самогоноварение, раздобыть "кумышку" не составляло труда, но Пепеляев с юности не переносил алкоголя. Его соратники в один голос утвержда-ли, что даже в Якутии, на страшных морозах, их командир ни разу не выпил водки.