Зимняя дорога

Со стороны леса атаку возглавил сам Пепеляев, со стороны озера — Вишневский. Дважды атакующие подходили на пару десятков шагов к стене из балбах, но оба раза, не дойдя до засеки, под пулеметным огнем залегали, а после отступали к лесу или к юртам. Когда в час дня атаки прекратились, многие красноармейцы поморозили ноги. На складах в Петропавловском не было зимнего обмундирования, бойцы батальона Дмитриева носили шинели и ботинки. Строд был в "катанках", но и ему нелегко дался шестичасовой бой при сорокаградусной стуже: "Самому жарко, с лица льет пот, а ноги без движения стынут". На морозе "организм терял много энергии и требовал пищи". Под обстрелом подтащили к укреплениям лошадиные туши, отрубали куски мороженого мяса и глодали сырым. Воду заменял грязный снег. С этого дня и до конца осады всех мучал кашель.

Когда Вишневский приплыл в Аян, якуты пожалова-лись ему на бесчинства охотского гарнизона, состо-явшего из людей есаула Бочкарева (сам Бочкарев к тому времени сбежал во Владивосток). Вишнев-ский послал в Охотск полсотни добровольцев во главе с Ми-хайловским, назначив его комендантом города. Тот разоружил бочкаревцев, на "Томске" отправил их в Приморье и взял город под свой контроль. Это было тем важнее, что здесь находились "миллионные склады" пушнины и това-ров, на которые ее выменивали. Их владелец, богатейший якутский купец Никифоров, жил в Японии, а остатки своих сокровищ предоставил в распоряжение ВОНУ: пушнину - на закупку оружия за границей, товары — на вербовку людей в повстанческие отряды. Предполагалось, что после изгнания бочкаревцев якутские деятели в Охотске без помех займутся тем и другим, а Михайловский будет за ними при-глядывать.

Вишневский доложил об этом Пепеляеву, едва тот появил-ся в Аяне. Тогда же, видимо, он конфиденциально предложил ему с помощью Михайловского изъять с никифоровских складов пушнину на сумму двести пятьдесят-триста тысяч рублей золотом, привезти ее в Аян и под караулом положить на хранение в качестве "фонда Сибирской дружины" — с тем, чтобы если Якутская экспедиция закончится неудачей, выплатить "вознаграждение" всем ее участникам.

"Он верил, - напишет потом харбинский литератор Василий Логинов в предисловии к книге Вишневского "Аргонавты белой мечты", — что только бескорыстная, лишенная всяких материальных соображений борьба увенчается успехом, и в это верили все эти русские люди, не желающие ничего и жертвующие всем".

Пепеляев лучше знал своих добровольцев и говорил, что среди них "есть всякие элементы, нельзя идеализировать, публика разная". Были и такие, кто пошел с ним в расчете поправить финансовые дела. Хлебнув эмигрантской нищеты, он не считал себя вправе их осуждать, но понимал, что если на складах в Аяне будет храниться "пушной фонд", созданный, как выразился Вишневский, на случай "могущего быть пора-жения", скрыть это не удастся, а чтобы люди готовы были идти на страдания и смерть, поражение должно стать для них катастрофой, а не промежуточной стадией между походом и возвращением домой с честно заработанными деньгами.

Трагедия в Алах-Юне

От жившего неподалеку якута узнали, что здесь живодерствовали белые из отряда капитана Яныгина. Рабочих резали ножами, избивали прикладами, ревкомовцам заживо "вспо-роли животы и кишки развесили по стенам":

Этот эпизод изложен Стродом в его второй книге ("В якутской тайге"), а в первой ("В тайге") скупо сообщается, что перед тем, как в Алах-Юне появился Яныгин со своими людьми, дошедшие до крайней степени голода рабочие и ревкомовцы "по жребию убивали одного за другим и питались их мясом".

Во втором издании книги "В якутской тайге" Строд заменил (возможно, по рекомендации издательства) это краткое описание следующим рассказом: "Из толпы жадно смотревших на пытку шагнул вперед юркий, маленького роста, безусый. Он нагнулся над вспучившейся кровавой массой, запустил туда руку и стал проворно отдирать одну кишку от другой. Другой ухватил-ся за конец кишки, потащил ее за собой к стене, стал на скамейку, намотал конец кишки на гвоздь и завязал его узлом, а затем бросил пытаемому: "Товарищ большевик, можете разговаривать, соединил с Марксом". Тот, к кому относились эти слова, лежал без памяти, почти мертвый. "Теперь подать линию в Якутск, а другую прямо в Москву, к Ленину", - командовал капитан Яныгин".

Нормы, которыми регулировалась жизнь якутских родов, были ему неизвестны, хотя при его утопических идеалах он нашел бы немало привлекательного в том, например, что удачливый охотник обязан разделить добычу со всеми родственниками, так же должен поступить хозяин с мясом забитого быка, лошади или оленя. Того, кто забивал скотину тайком, презирали как вора. Даже маленькие дети, если их угощали чем-нибудь съедобным, немедленно начинали делиться с домашними. Еда принадлежала всем, торговля продуктами считалась постыдным делом, и заниматься им якуты предоставляли русским, татарам и евреям.

Один из проходивших здесь путешественников признавался: "Нико-гда не доводилось мне видеть более печальный пейзаж. Ни побережье Ледовитого океана, ни тундра не оставляли во мне такого впечатления безнадежности и уныния, как Джугджурский хребет... Неизгладимая печаль лежит на развалинах этих гор".

Джугджур считался восточной границей Якутии. К западу от него лежала страна, чьи размеры в сочетании с ее малолюд-ностью плохо укладывались в сознании европейца. Чтобы передать ужас здешних расстояний, ссыльный Владимир Короленко оперировал не верстами и не сроками пути из одного населенного пункта в другой, а временем жизни, проходящим от одного до другого визита якутских священников к их при-хожанам: "Эти бродячие пастыри постоянно объезжают свое стадо, рассеянное на невообразимых пространствах, венчая супругов, у которых давно бегают дети, крестя подростков и отпевая умерших, кости которых истлели в земле".

На юге Якутии сеяли рожь, на севере разводили оленей и добывали песцов. Здесь охотники вместо дефицитного свинца могли использовать мелко нарубленные медвежьи или птичьи когти, юрты строили из тонких бревен, потому что рубить старые деревья считалось грехом, а старосты на-слегов с XVIII века имели право носить на поясе кортики русских морских офицеров.

Здесь ездили верхом на быках, верили, что насекомые - это души растений; героический эпос олонхо оставался живой традицией, и некоторые его песни сказители-олонхосуты исполняли по семь дней подряд, заучивая наизусть десятки тысяч строк, как рапсоды в архаической Греции.