Отзывы о книге Двойная жизнь

«Перед концом света крепче держать мечи…»

В ряду великих поэтов-интеллектуалов XX века — Рильке, Валери, Элиот, Бродский — Бенн занимает отнюдь не последнее место. Пройдя сложный путь от эпатажного «певца трупов и раковых бараков» до поэта-философа, он, как никто другой, придерживался радикального принципа — только искусство оправдывает эту безумную жизнь, только искусство приобщает человека вечности, без чего человек — никто, неприкаяней животного и невзрачнее водоросли. Но напрасно думать, будто искусство может еще и помочь человеку определиться по жизни, научить чему-то практичному — ничего нет практичного в вечности, в бесконечности, в бездне. «Все мнимо. Есть только — бездна и обреченное “я”». И, однако, для поэта это настоящая опора, неподвижная Земля Птолемея, пусть даже простаки вокруг смеются, утверждая, что она-де крутится.

В своей прозе (а она лишь условно может быть поделена на художественную и эссеистическую) Бенн наиболее ярко предстает эдаким поэтическим Джекилом и Хайдом: вот он пишет — небрежно и иронично — о своей работе популярным врачом-косметологом, а вот — взрывает пласты культур и цивилизаций, рассуждает о снах палеолита, дорической физиологии, искусстве Третьего Рейха. Двойная жизнь, старательно им культивируемая — это единственный способ существовать в мире победившего нигилизма и прагматизма, в мире без идеи будущего (предвосхищая Фукуяму), в мире, где пространство и время более не способ обитания человека, и даже не философские категории, а «приводные ремни» прогресса. В таком мире остается лишь «крепче держать мечи…».

Шестисотстраничный том прозы Бенна, издаваемой впервые, — великолепный подарок русскоязычному читателю. Даже слегка небрежная редактура не может умалить его значение для тех, кто, подобно Бенну, живет больше не внешним, но внутренним, носит в себе, по словам поэта, «зародыши всех богов», устремляясь духом за пределы различимого и неразличимого. А там: «Кто ограничивает колею, стремясь свою не ранить быстротечность, тот предаёт себя небытию; того, кто углублён — вбирает вечность».

Я говорю это не в оправдание — свое или других, — времена, когда это могло потребоваться, уже прошли, я объясняю, как все было на самом деле.

То, что я здесь напишу, касается не всей книги целиком, а только собственно "Двойной жизни", маленького, но очень плотного автобиографического текста о том, что за человек Готфрид Бенн и почему он прожил 1933-1945 года так, как прожил.

Плотный он потому, что вся проза Бенна имеет дело с определенного вида чувствительностью и, соответственно, определенным кругом идей, образов, настроений - причем, во-первых, любой фрагмент он загружает ими по полной программе, а во-вторых, не особо считается с жанровой однородностью текста. За счет этого Бенн походя вставляет в "Двойную жизнь" другие свои прозаические сочинения страницами, цитирует целиком письмо Клауса Манна, приводит свои стихотворения (тоже немаленькие), посвящает одну главу перечислению событий, произошедших в год своего рождения, тут же перескакивает к коротенькому фрагменту-апологии Гамсуна, и вообще то и дело отклоняется от биографии в философию литературы, а то и вовсе куда-то в антропологию.

Вся эта солянка смотрится удивительно цельным высказыванием. Старый нигилист не изменил себе и вместо политических покаяний и оправданий написал портрет своего фенотипа: интровертный экзистенциальный нигилизм, склонность к метафизике и иррациональности, принципиальный отказ от возвышенности и трагического пафоса, недоверие к политике и истории, основательный подход к труду в сфере, избранной для самореализации, желание преодолеть видимый и ощутимый упадок материальной и духовной жизни общества. И, конечно, интенсивная духовная жизнь, замкнутая внутри субъекта, не выдающая себя этому обществу, тоже - принципиально.

Всего этого Бенну не хватило, чтобы в феврале-июле 1933 года обойтись без нескольких неприятных поступков, которые будут ему аукаться до конца жизни; правда, многие другие немцы совершили куда больше куда более плохих вещей и без особых хлопот вернули себе место под солнцем, в чем Бенну было отказано до самой смерти, несмотря на положение главного поэта своего языка. Но это, по всей видимости, следствие еще одной черты сумрачного немецкого гения (no offence intended): старик был удивительно честен и последователен в своих суждениях, что, собственно, и позволило ему а) написать этот портрет человека, сделавшего ошибку и ответившего за нее, и б) избежать лицемерия в этом портрете, созданном в весьма лицемерную эпоху, когда Германия была занята своими страданиями, а не ответственностью за чужие. Когда все пытаются забыть о прошлом, чтобы вернуться к подобию нормальной жизни, нет ничего удивительного в большей нетерпимости к тому, кто все помнит и ни от чего не увиливает, чем к тем, кто был преступником, но вовремя перековался.

P.S. А еще "Двойная жизнь" хороша тем, что дает язык и дискурс для самоанализа и понимания собственной роли тех хороших, в принципе, людей, которые склонны поддаться "опьянению историей" и поверить в то, что чуждые и даже враждебные им силы выведут их страну из упадка. Sapienti sat.