Цитаты из книги Двойная жизнь

человек находится не в конце своего развития, а в начале, и ему предстоят новые ступени эволюции… Процесс формирования внешнего облика в основном завершен, но еще остается сфера нематериального, где и будут происходить главные события… человек, вопреки мнению культурных меланхоликов, не кончится, если будет достоин себя, он будет жить по творческим законам, которые выше атомной бомбы и расщепления урана. Западному человеку с таким образом мыслей не грозит закат, он страдает, но он стабилен и у него достанет сил из своего полураспада высвободить формирующую энергию

Художник, как правило, асоциален, живет исключительно внутренней жизнью, он абсолютно не заинтересован в распространении, разъяснении и улучшении чего бы то ни было, он абсолютно не заинтересован в культуре. Он холоден, над материалом надо работать с холодной головой, идеи, чувства — все это по–человечески могут себе позволить другие, он должен воспринимать мир холодно и жестко, структурировать зыбкость. По большей части он предельно трезв и иным просто быть не может, идеализм — удел культуртрегеров и специалистов–ведов. Так я писал пятнадцать лет назад, в будущем, думаю, мало что изменится.

Но и самой мысли приходит мысль о том, что в мире есть еще Нечто, призванное достичь Абсолюта, — Любовь — и что заповедано кротким посрамлять мысль добровольным самоуничижением; но ведь и заповедано: Любовью, но не тупостью; там, где Любовь и Мысль ведут игру на равных, уже начинается тот высший мир, за который и борется человек в своих творческих дерзаниях. Однако нынешняя земная эпоха принадлежит мысли, именно мысль определяет ее стать, выражение, черты лица, язык, совершая тем самым свое земное предназначение.

7 мая 1936 года в газете “Шварцес кор” (“Черный корпус”) была напечатана большая разгромная статья, в которой обо мне писали так: ты, свинья — грязный боров — подонок — свинский извращенец, проваливай туда, где сидят твои дружки Керр, Тухольский и Кестнер. ... В сложившихся обстоятельствах невозможно было сделать вид, что ничего не произошло, и мне пришлось вручить экземпляр газеты своему командиру и предоставить ему решить самому, могу ли я служить после этого в рядах его подразделения. Мой командир — тот самый генерал, о котором я уже упоминал, военный старой закалки, заставлявший нас носить белые перчатки, не затягивать визит вежливости к начальству более пяти минут и являться на приемы непременно в фуражке и при сабле, — был, однако, человеком очень умным и образованным. На мою просьбу он ответил: дайте мне эту газету, принесите несколько ваших книг и другие критические отзывы о вас, а через сорок восемь часов зайдите за ответом. Ответ был таков: газета “Шварцес кор” — грязный листок, ее пачкотня не может рассматриваться как оскорбление для офицера; вот если бы она вас похвалила, тогда другое дело; так что инцидент исчерпан, продолжайте исполнять свои обязанности.

В литературе творилось то же самое, что и везде. И здесь к власти приходили люди, или вообще не имевшие ничего общего с литературой, или соблазнившиеся новыми возможностями обогащения. На самом верху нередко оказывались законченные подонки. Не хочу переходить на личности. Когда сегодня я размышляю на эту тему, я говорю себе: нужно обладать недюжинным характером и недюжинным внутренним закалом, чтобы суметь замкнуться в самом себе и держать себя в руках, когда кругом столько соблазнов — и власть, и влияние, и деньги; одним дано устоять перед такими искушениями, другим — нет.