Эдгар По

У него была необычайно тонкая нервная конституция, и любой удар по ней был чреват опасными последствиями.

Именно Конан Дойлем было сказано, что По стал отцом детективного рассказа, настолько разработавшим его, что «я не вижу, чем могут тут поживиться его последователи».

Слова «детектив» не существовало до 1843 года. Наверное, Дюпен [в рассказе «Убийства на улице Морг»] стал первым детективом. И в качестве детектива он опередил таких разных «логиков», как Шерлок Холмс и отец Браун.

...но были и другие критики, которые заговорили об уникальности прозы произведений По. Например, рецензент из «Америкэн мьюзеум» различил в рассказах «печать гения», а «Алекзэндерс уикли мессенджер» поставил По «в первый ряд американских писателей», тогда как «Сэтердей курьер» сравнила По с Кольриджем.

«Печаль многосложна. И многострадальность человеческая необъятна…» -(Эдгар По, «Береника»).

...поэзия действует через «посредство неопределенных ощущений, для достижения чего существенное значение имеет музыка, ибо воспринимание нежного звука есть самое неопределенное из наших восприятий». -(Эдгар По).

Это одно из первых определений «искусства ради искусства», которое благодаря По оказало глубочайшее влияние на французскую поэзию XIX столетия...

В том году, когда в Нью-Йорк приехал Эдгар Аллан По, по Четвертой авеню прокатил первый трамвай... Уже существовали Бродвей и Бауэри-стрит, обретавшие те черты, что сохранились вплоть до настоящего времени.

Он не отказался от мечты о литературном успехе, к тому же его снедала чуть ли не биологическая потребность явить себя миру. Юный По жаждал славы.

Он двигался от несчастья к подлинной катастрофе, а оттуда — опять к несчастью. Вся его жизнь была цепью ошибок и неудач, разочарований и неосуществленных желаний. По жил так, словно он был один на земле, — отсюда яд его критики. Он гордился своим одиночеством, как бы бросал этим вызов окружающим, хоть и сокрушался о нем в письмах.

По не писал нравоучительных стихов, для него поэзия и нравоучение были несовместимы. Единственным предметом поэзии он считал «прекрасное» — то есть «сверхъестественную», или «высшую», красоту.