Все от кошки лишь кожа ее

Он эмоционально не повзрослеет, просто не может, а сила, даваемая детством, в нем умерла.

Кошка — символ свободы, поскольку ни один другой зверь не противится так любым ограничениям, как представители семейства кошачьих.

Эта слишком яркая зелень поражала, казалась какой-то кислотной, едкой.

Никто не может владеть кошкой.

— Ее еще можно прочесть, правда, едва-едва, если знаешь, как толковать символы. Насколько я понимаю, она гласит что-то вроде «чем можно владеть от кошки, кроме ее кожи».

Неужели ты и вправду думаешь, что, будь у меня любовник, я бы до сих пор с тобой мирилась?

Стратегия Скотта всегда предполагала нападение; он был бессилен, если она нападала первой.

Обычно она немедленно уходила в себя, отказывалась извиняться, ежилась под его гневными словами, что, разумеется, лишь вызывало новый их поток.

Вот она кошка — символ женщины в ее самом пугающем аспекте. Не Она, воплощение когтя и клыка или резкого вопля, не Она, воплощение материнства и вскармливания, но порождение ночи, воплощение предательства под маской красноречия, способности терзать без жалости, сокрытой красоты
и пренебрежения — обаяния, способного испепелить мужские сердца, уничтожить их.

Проще сдаться, дать ему поступать по-своему. Напряженная атмосфера в доме, стоило ему не поддаться, буквально жгла ей кожу. Она не могла этого выносить.

Немедленно накатила усталость — это ее тело привычным образом среагировало на словесную атаку.

Теперь, если разбивалась хрупкая скорлупа, то лишь едва ли из-за того, что она на самом деле сказала или сделала, но из чего-то, порожденного в жарком, воспаленном гнезде плодородной паранойи Скотта.

Нина привыкла идти по жизни, как по яичной скорлупе, и научилась делать это почти виртуозно.

Ее незначительные замечания оказались серьезной ошибкой.

Иногда в черные моменты обнаженной откровенности он, как дитя, плакал от страха и бессилия.

... приступы его ревности, такие капризные и тревожные ...

Скотт, добившийся успеха дизайнер, держал бразды ее жизни; она в ловушке в этой упряжке.

— Она останется со мной потому, что сама этого хочет, — очень тихо продолжала Нина. — И это единственная причина, почему два существа должны или могут оставаться вместе.