Цитаты из книги Июнь

«Красная звезда» благожелательно пересказывала речи Гитлера, намерение его говорить с Польшей тем же языком, «каким Польша посмела говорить с нами».

Теперь начиналось такое, что он забывал, на каком свете засыпал, — потому что просыпался каждый раз на другом. Все портилось стремительно, бесповоротно и так наглядно, как он себе даже не представлял.

Не было нормального сценария, вот в чем дело; эта система, изначально кривая, еще до всякого Октября, могла производить только больные ситуации, в которых правильный выбор отсутствовал. Тут мог быть лишь один путь — действовать так, как хорошо для тебя; по крайней мере, это надежный критерий, потому что все прочие менялись поминутно.

Бехтерев писал где-то: наш мозг уже знает обо всех принятых нами решениях, и пока душа колеблется, мозг медленно готовится.

Он понял, что жизнь продолжается, что она идет по прежним лекалам, что не настало никакого поликратова счастья — потому что если бы эта провизорша на Кировской широко улыбнулась бы ему и сказала: пожалуйста! — это значило бы, что он безнадежно превысил лимит милостей и платить за них придется ужасно, сверх всякой меры.

Если в книге на сцене висит ружье, оно ни в коем случае не должно стрелять.

Но ты только представь: если бы ты просто ушел, а я тебя просто ждала... Мишка, ведь это было бы счастье, да?

Люся будет всегда бедная и всегда будет есть людей...

У Лии глаза были карие, цвета заварки, а бывают глаза цвета чернильной ночи, но достаются они иногда, прямо скажем, черт-те кому.

Сифилис заслужить надо! Бодлер, Ницше, теперь ты. При сифилисе, скажу тебе на будущее, сыпь имеет вид звездного неба, и она не красная, а белая.

Если бы сифилис, то никакой армии, а если бы не армия — никакого сифилиса...

В последний вечер перед призывом учиться наматывать портянки — это да, это то самое.

Водвинул. И это было так отлично, так в этот раз чудесно, что он, казалось, мог длить и длить, пока она не сказала совершенно спокойным голосом: «Кончай скорей, больно, сколько можно».

Еще было бы весело затеять народную игру в перетягивание призывника: родня тянет к себе, военкомат — к себе; кто перетянет, с тем он и останется.

Иди, Крапивина. иди к начальнику своему, полижи ему.

Он совершенно ее не ждал и не успел спрятать идиотскую радость.

А что жена, то надо тебе знать, я не люблю жену, она боевой товарищ. Но мне больно было бы ей сделать нехорошо.

Мы вместе работаем, вместе будем отдыхать.

Ночью у него страшно болела голова, болела так, что в ней не осталось ни одной мысли.

Куда лезешь, мальчик? Подвинься, говно.