Милые мальчики

Так вы сидите рядом, неподвижные, ощущая кружащее голову тепло друг друга. Ах, Мышонок, еще никогда тот, о котором ты так мечтал, кого ты все свои юные годы так страстно жаждал, не оказывался так близко и так далеко от тебя, почти недосягаем! Одно движение, один жест, одно слово, одно восклицание может толкнуть тебя к Фонсику и его к тебе, так что вас больше никогда, во веки веков, никто, кроме Господа, разлучить не сможет... Но ты знаешь и то, что дрожь твоих губ и голоса, один лишь звук, одно движение ноги или колена - окажись оно не верным звуком, не верным движением, но действом лишенном благодати - может отнять у тебя Фонсика навсегда...

Вокруг вас ни души, и все же ты говоришь: "Знаешь что? Садись-ка в машину, мы поболтаем где-нибудь в другом месте. А то на нас все глазеют". И ты отщелкиваешь замок дверцы и кладешь руку на край, чтобы открыть ее, - и, Мышонок, ты касаешься его руки. Ты касаешься руки Фонсика, и это - как если бы ты никогда прежде в жизни своей не испытывал ничего подобного этому мгновению... Это рука Вечного Зверя, и если тебя спросят потом, жар или холод исходил от нее, ты не будешь знать, что сказать: это его рука - все, что ты сможешь ответить...

Мышонок, как обычно, нетерпеливо подгонял меня; вообще говоря, надо признаться, что такой он мне нравился больше всего: подхлестываемый ненавистью, подозрительностью и ревностью по отношению к любому, с кем у меня что-то было или могло быть. Я боготворил его — это было некое почти беспомощное, сковывающее грудь обожание, желание вечно лежать у его ног, одаривать его всем, что только было в моих силах, но в то же время в приступе какой-то наигреховнейшей жестокости меня тянуло рассказывать ему о том, что я проделывал с Мальчиками и мужчинами, представляя их многажды красивее и желаннее, чем они были в жизни;