Милые мальчики

— Герард, ну как с тобой жить!
— Ну давай тогда вместе умрем.

Мы так охотно говорим о "кружащей голову белизне", однако примечательнейшим образом склонны называть её "отвратительной бледностью", как только предмету обсуждения стукнет за тридцать.

Мышонок вдруг обнял меня. Меня смущали его ласки: я не осмеливался принимать их, опасаясь, что не смогу жить дальше, если когда-нибудь их лишусь.

Когда старишься, иссыхаешь телом - приходит иное видение, но пользы от этого тебе уже никакой

Я продолжал поглаживать Мышонка. Как я любил то, что ласкал, и так напитано было это Смертью. Я немного расширил территорию своих ласк. В сущности, я искал помощи, как-то даже торжественно осознал я.

Самым непостижимым казались мне раздробленность, разобщенность и безграничная нехватка единства в любви. Вот повстречались двое, и ложатся рядом, или один поверх другого, и начинают воображать, что это и есть любовь, — явствовало ли из этого когда-либо что-либо иное, нежели то, что они завладели половиной мира другого человека, состоящего из мест его работы и жительства?

Но я знаю только одно: я должен записать эту историю одиночества, иначе мне вообще больше не стоит заниматься моим ремеслом.

Жить — это давать и брать. И я клекотал, как какой-нибудь страус. Как птица киви.

Боже праведный, чего ради выходить из комнаты, которая, по сути дела, не является комнатой, и таскаться по улицам, которые, «в сущности», вовсе не улицы?