Цитаты из книги Очарованная душа

Если бы даже он не стал с некоторых пор дверью без задвижки и развод не раскрывал бы эту дверь так легко; еслии бы, как в старину, брак оставался клеткой, из которой нет выхода, — я думаю, она и Марк всё равно стремились бы попасть в эту клетку! Бывают в любви минуты, когда мечтаешь о пожизненном заключении.

Страсть прямо противоположна бескорыстию; страсть распоряжается другим, как самим собой.

Шпора любви вонзается глубоко, она проходит дальше сознания. Но она слепа. Чего-то она касается, за что-то держится — сама не знает за что — она ничего не видит.

Дело в том, что эта женщина была не из тех, которых любят, потому что нравится их рот, нос, грудь. Её можно было любить или ненавидеть за то, что она такая, какая есть, единственная и неповторимая, утверждающая себя, своё «я» благодаря своей жизненной силе. И каждая её черта, красивая и некрасивая, — быть может, в особенности некрасивая, — покоряла тем сильнее, что была свойственна ей одной: «Ты — это ты… И никто больше…»

Нет, если уж умирать, то в одиночку. Это последняя роскошь.

Она была наделена загадочной гибкостью, свойственной славянам, которые в течение столетий учились всё сносить и не умирать.

Но мне хотелось бы, чтобы принеся в дар друг другу верную любовь, каждый сохранил бы право жить так, как подскажет ему душа, идти своим путем, искать свою правду, отстаивать, если придется, поле своей деятельности, - словом, соблюдать закон своей духовной жизни и поступаться им во имя закона, соблюдаемого другим, пусть даже самым дорогим на свете существом, ибо никто не имеет права приносить себе в жертву душу другого, ни свою душу - другому, это преступление...

То, чего он в ней не понимал, он всё же принимал, даже если не принимвл этого в других… Несправедливость? Слабость? Ну и что же? Хорошо быть несправедливым к тому, кого любишь! В этом и состоит справедливость. Об этом не рассуждают.

Для сердца, которому двадцать лет, ничто — самая неумолимая вечность.

— ...Разве можно помешать женщине погубить себя?

Мыслить – это всегда было для Марка чем-то вроде приступа крапивной лихорадки, раздражения кожи. Облегчение получаешь, только почесавшись, потершись о других.

Она не переходила границ братского сочувствия, этого влечения настоящей женщины ко всякому обездоленному существу, если оно страдает, если оно нуждается в ней; в особенности когда это существо – мужчина, ибо его сокрушенная мощь еще больше волнует и притягивает.

Для цельных душ, уже наполовину отрешившихся от жизни, дружба, как и молитва, один из путей к божеству. Из трех друзей ни один – ни Жермен, ни Франц, ни Аннета – не верили в бога. И никто из них не видел, что бог, как Юпитер в своих превращениях, принял в них форму дружбы. Они были полны им. Они сгорали от нетерпения пожертвовать ему собой.

— Я? Я ни во что не верю, — сказал Марк, выпятив грудь. — Это и есть серьезное отношение к жизни, донельзя серьезное!

При скудных средствах и слабых силах выигрывает уже тот, кто ничего не теряет.

Но по какой моде не одевайся, человек всегда останется тем, что он есть. Он не может обходиться без других людей. Самый гордый нуждается в привязанности. И чем неутолимее обстоятельства вынуждают его замыкаться в себе, тем скорее коварная злодейка0-мысль готова его предать.

Он не любил откровенничать, в особенности с родными, потому что они могли злоупотреблять его доверием. С чужими это не так опасно, они многое пропускают мимо ушей...

Инстинкт не обманывал Аннету. Для женщины, обуреваемой страстями, желаниями, слепой чувственностью, не существует беспечных наслаждений, игры без последствий: малейший толчок может отдать ее в жертву силам, с которыми она уже не сможет совладать.