Хрупкое равновесие

— Мама, тебе нравится моя новая прическа? — спросила наконец Дина.
Миссис Шроф остановила на ней невидящий взгляд.
— Очень мило, дочка. Очень мило.
В тот вечер Нусван поздно вернулся домой. Поздоровавшись, он сказал матери, что сегодня было много работы. И только потом увидел Дину. Тяжело вздохнув, он приложил руку ко лбу. Нусван очень устал, и ему хотелось на этот раз обойтись без ссоры. Но разве можно оставить без наказания такую дерзость и неповиновение? Тогда он не сможет себя уважать.
— Подойди ко мне, Дина. Объясни, почему ты ослушалась меня.
Девочка почесала шею, зудевшую от оставшихся после стрижки волосков.
— Как это ослушалась?
Брат влепил ей пощечину.
— Не отвечай вопросом на вопрос.
— Ты сказал, что у тебя нет денег на парикмахера. Так вот — я подстриглась сама.
Он снова ее ударил.
— Говорю тебе — не дерзи!
Взяв линейку, он больно ударил ее по ладоням, а потом, сочтя ее проступок слишком серьезным, стал бить по костяшкам пальцев...

Через два дня после ссоры Нусван, желая загладить вину, принес Дине набор лент.
— Они будут хорошо смотреться в твоих косичках, — сказал он.
Дина вытащила из школьного ранца ножницы для рукоделья и изрезала ленты на мелкие кусочки.
— Ты только взгляни, мама! — воскликнул Нусван чуть ли не в слезах. — Взгляни на свою злую дочь! Мне деньги нелегко даются. Я потратил их на нее — и вот благодарность.
В борьбе за дисциплину линейка стала любимым орудием Нусвана. Чаще всего причиной наказания был непорядок с его одеждой. Прогладив, отутюжив и разложив вещи на четыре стопки, Дине надлежало убрать их в комод: белые рубашки, цветные рубашки, белые брюки, цветные брюки. Иногда она специально перекладывала рубашку в тонкую полоску в стопку с белыми рубашками или брюки в клетку в стопку с белыми. Несмотря на наказания, Дина никогда не уставала провоцировать брата.

Он возложил на себя обязанности главы семьи, став законным опекуном Дины. Все родственники приняли это как само собой разумеющееся. Они хвалили его за бескорыстный порыв и говорили, что раньше ошибались на его счет. Нусван взял в свои руки и семейные финансы, дав обещание, что мать и сестра не будут ни в чем нуждаться — его жалованья хватит на все. Но он лукавил, понимая, что получит достаточно денег от продажи амбулатории доктора Шрофа.
Первым решением Нусвана в роли главы семьи было сокращение прислуги. Он оставил кухарку, приходившую на полдня и готовившую два основных блюда, и уволил Лили — служанку с проживанием. «Мы не можем, как прежде, жить на широкую ногу, — заявил он. — Моего жалованья не хватит».
Миссис Шроф выразила сомнение в правильности решения сына.
— А кто будет следить за порядком в доме? Мои руки и ноги уже не те, что раньше.
— Не волнуйся, мама. Обязанности мы разделим между собой. Ты будешь делать легкую работу — смахивать пыль с мебели, например. Каждый будет мыть за собой посуду — чашки, блюдца. А Дина — молодая девушка, кровь с молоком. Ей только пойдет на пользу, если ты научишь ее, как держать в порядке дом.

Но доктор Шроф не сдержал обещания. Он умер через три недели после начала медицинской кампании, но не от тифа или холеры, а от укуса кобры — смертельного из-за отсутствия сыворотки. Миссис Шроф с удивительным спокойствием приняла печальное известие. «Это потому, что она жена врача и ближе знакома со смертью, — говорили люди. — Наверное, она не раз слышала от мужа о смерти пациентов, и таким образом как бы приготовилась к неизбежному для всех концу».
Но, когда она проворно занялась подготовкой к похоронам, с поразительной деловитостью вникая в каждую мелочь, окружающие задались вопросом, все ли с ней в порядке. Миссис Шроф открывала и закрывала сумочку, оплачивая всевозможные расходы, а в перерывах принимала соболезнования, утешала скорбящих родственников, поддерживала огонь в масляной лампе у изголовья ложа доктора Шрофа, стирала и гладила белое сари [Белое сари — символ верности и аскетизма — носят вдовы. (Примеч. ред.)], следила за тем, чтобы в доме было достаточное количество благовоний и сандалового дерева. Она лично давала наставления кухарке по приготовлению специальных вегетарианских блюд на каждый день.

Миссис Шроф тоже была уверена: только дочь может помешать отцу осуществить глупейший филантропический план, и не даст тому уехать в глухомань. Однако Дина отказалась участвовать в заговоре — ей не нравилось, что любимого папочку хотят удержать дома насильно. Тогда миссис Шроф пошла другим путем. Теперь она уже не говорила о деньгах, об опасностях или о семье, понимая, что так она ничего не добьется. Она напомнила мужу о его пациентах — старых, больных и немощных: «Что будет с ними, если ты уедешь? Они доверяют тебе и надеются на тебя. Как можно быть таким жестоким? Ты даже не представляешь, как много значишь для них». «Ничего плохого не случится», — сказал доктор Шроф. Он знал, что любовь жены может подсказать ей самые невероятные аргументы, и потому терпеливо объяснил, что в городе достаточно терапевтов, которые способны справиться с самыми разными болезнями, а в тех местах, куда он едет, врачей совсем нет. Но это всего лишь временная командировка, утешал доктор жену, обнимая и целуя ее больше обычного. «Обещаю, что скоро вернусь, — сказал он. — Ты даже не успеешь соскучиться».

Миссис Шроф в свою очередь тоже начала кампанию, которая сводилась к тому, чтобы убедить мужа отказаться от затеи, грозившей ему, по ее разумению, неминуемой гибелью. Она пыталась убедить дочь повлиять на отца. Ведь двенадцатилетняя Дина была его любимицей. Миссис Шроф знала, что сын Нусван здесь ничем не поможет. Его вмешательство только испортит дело. Поворотный момент в отношениях отца и сына произошел семь лет назад, в день, когда Нусвану исполнилось шестнадцать. На праздничный обед созвали тетушек и дядюшек, и кто-то из них сказал: «Ну, Нусван, скоро ты пойдешь по стопам отца и тоже станешь доктором».
— Я не хочу быть доктором, — отозвался Нусван. — Я займусь бизнесом — импортом и экспортом.
Кое-кто из родственников понимающе кивнул. Другие отпрянули в притворном ужасе.
— Это правда? Преемственности не будет? — насели они на доктора Шрофа.
— Конечно, правда, — ответил он. — Я не давлю на детей.
Однако пятилетняя Дина уловила на лице отца обиду, которую тот не успел скрыть. Она подбежала к нему и забралась на колени: «Папочка, я хочу, как ты, стать врачом, когда вырасту».
Все засмеялись и зааплодировали, говоря: какая смышленая девчонка, знает, как своего добиться, даром что маленькая. А позже перешептывались между собой: да, сын не из того теста, что отец — никакой цели, многого не добьется.

— Не хотелось бы стеснять вас, — пробормотал Манек, на которого квартира произвела гнетущее впечатление.
— Не говори глупости. — Голос женщины звучал весело. — Я и раньше собиралась сдавать комнату, а теперь счастливый случай помог мне заполучить в жильцы замечательного юношу-парса [Парсы — последователи зороастризма (религии, сложившейся из откровений пророка Заратустры) в Индии.], сына школьной подруги.
— Вы очень добры, миссис Далал.
— И одна к тебе просьба. Зови меня тетя Дина.
Манек согласно кивнул.
— Свои вещи можешь принести в любое время. Не понравится в общежитии — милости прошу. Ждать следующего месяца не обязательно.
— Нет, что вы, но благодарю вас, миссис…
— Изволь поправиться.
— Я хотел сказать — тетя Дина. — Оба улыбнулись.
После ухода Манека она во внезапно нахлынувшем волнении, словно перед долгим путешествием, бродила по квартире. Теперь не нужно ехать к брату и выпрашивать деньги. Дина Далал глубоко вздохнула. В очередной раз ей удалось сохранить хрупкую независимость. Завтра она привезет первую партию ткани из «Оревуар экспортс».

Он дружески пощекотал Омпракаша под подбородком. Разница в возрасте — сорок шесть и семнадцать — обычно давала неправильное представление об их действительных отношениях.
— Улыбнись, Ом. Надутые губы никак не вяжутся с прической героя. — Ишвар подмигнул Манеку, как бы приглашая того принять участие в шутливой беседе. — Этот завиток сведет с ума не одну девушку. Да ты не волнуйся, Ом. Выберу тебе девушку что надо. Большую и сильную, чтобы тела на двоих хватило.
Омпракаш заулыбался и провел расческой по волосам, как бы прихорашиваясь. Поезд по-прежнему не двигался с места. Вышедшие на разведку мужчины вернулись с известием, что на путях впереди опять нашли труп. Манек незаметно придвинулся к двери, чтобы лучше слышать. «Легкий способ уйти из жизни, — подумал он, — при условии, что поезд сбивает прямо в лоб».

" Ом! Какое кислое у тебя лицо, друг! Ты забыл меня?
Но слова любви и печали застыли у него на губах.
Безногий закашлялся и сплюнул. В слюне была кровь. Тележка покатилась дальше, и Манек увидел, что Ишвар сидит на подушке. Нет, то была не подушка, а что-то грязное и мятое, сложенное в несколько раз до размера подушки. Лоскутное покрывало.
Подождите, хотел он крикнуть, подождите меня. Ему хотелось побежать следом, вернуться вместе с ними к тете Дине, сказать ей, что он передумал.
Но ничего этого он не сделал. Нищие свернули на мощенную булыжником дорожку и скрылись из вида. Только слышалось поскрипывание колес по неровным камням. Потом и оно стихло, и Манек продолжил путь.

Манек отошел от стола и подошел к окну. Не все всегда кончается плохо - и он докажет это. Первым делом он навестит друзей. Ома, который, наверняка, счастливо женат, его жену и двух=трех малышей, не меньше. Интересно, как их зовут. Мальчика, конечно, Нараяном. И Ишвара, гордого двоюродного деда, радостно улыбающегося при взгляде на свою швейную машину, и воспитывающего малышню, нельзя подходить близко к вращающейся ручке и быстро скачущим иголками. И тетю Дину, присматривающую за шитьем одежды на экспорт в своей маленькой квартире, управляющую домом и распределяющую обязанности на кухне. Да, он увидит все это собственными глазами.

Ничего. Он опоздал. Манек споткнулся и упал на колени, его руки увязли в грязи. Безжалостно лил дождь. Манек почувствовал, что не в силах подняться. Закрыв лицо грязными руками, он плакал, и плакал, и плакал. Легко ступая по грязи, к Манеку приблизилась собака. Из-за шума дождя он не слышал как она подошла. Собака обнюхала его. Он вздрогнул и, почувствовал прикосновение к руку собачьей морды, отнял ладони от лица. Может, она из тех бродячих собак, которых подкармливал отец на крыльце? Манек погладил собаку, опустив под рукой на боку гноящую рану. Интересно, сохранилась ли на полке под прилавком мазь, которой отец лечил бродячих собак?... Манек подумал, что собаке осталось жить несколько недель, не больше. Кто теперь после смерти отца будет присматривать за ней?

Они умылись, выпили воды и ждали, когда Наваз откроет ателье. Тот увидел их на ступеньках, они вытягивали шею, чтобы заглянуть внутрь.
– А, это вы… Что вам надо?
– Простите за беспокойство, но, может, вы не знаете, что мы тоже портные? – сказал Ишвар. – Можно нам шить для вас? В вашей мастерской? Дядя Ашраф сказал нам…
– Дело в том, что у нас самих мало работы, – произнес Наваз, возвращаясь в дом. – Поищите где-нибудь в другом месте.
Стоя на ступенях, Ишвар и Ом растерялись – неужели Наваз ничем больше не поможет? Но он вернулся через минуту с карандашом и бумагой, продиктовал названия мастерских по пошиву одежды и объяснил, как до них добраться. Они поблагодарили его за совет.
– Кстати, – сказал Ишвар, – мы слышали ночью страшные крики. Что бы это могло быть?
– Это все бродяги, что спят на тротуарах. Кто-то занял чужое место. Так они взяли кирпич и разнесли ему башку. Настоящие животные, эти бродяги. – Наваз окончательно скрылся за дверью, а портные отправились на поиски работы.

С кухни доносились аппетитные запахи, но Наваз не пригласил их разделить с ним трапезу. Мужчины помыли лицо и руки под краном во дворе и там же напились воды, сложив лодочкой руки. Из кухонного окна во двор падал свет, и они, усевшись рядом, доели приготовленные тетей Мумтаз чапати, прислушиваясь к голосам из соседних домов. Земля под навесом была сильно замусорена листьями, картофельными очистками, косточками от разных фруктов, рыбьими костями и двумя рыбьими головами с пустыми глазницами.
– Как здесь спать? – спросил Омпракаш. – Это какая-то помойка.
Он огляделся и увидел у черного хода метлу, прислоненную к водосточной трубе. Омпракаш сгреб метлой в сторону весь сор, а Ишвар тем временем принес в кружке воду и разбрызгал ее по земле, перед тем как еще раз подмести.
Их деятельность привлекла внимание Наваза.
– Вам что, здесь не нравится? Вас никто насильно не держит.
– Да нет, все отлично, – заверил его Ишвар. – Так, прибрались немного.
– Вы взяли мою вещь, – и Наваз указал на щетку.
– Да, но мы…

На месте им указали путь. До магазина Наваза, служащего одновременно семье домом, было десять минут ходу. Тротуар был усеян спящими людьми. Слабый желтый свет от фонарей лился подкрашенным дождем на закутанные в лохмотья тела. Омпракаша передернуло. «Словно трупы», – прошептал он. Вглядываясь в неподвижные тела, он искал какие-нибудь признаки жизни – вздымающуюся грудь, дрогнувший палец, дернувшееся веко. Но бледный свет не давал уловить такие незначительные движения. По мере приближения к дому друга дяди Ашрафа страхи понемногу отступали. Сопутствующий приезду кошмар, похоже, подходил к концу. До дверей дома они дошли по доскам, перекинутым через открытый канализационный коллектор. Гнилая доска чуть не треснула под ногой Омпракаша. Ишвар удержал племянника за локоть. Мужчины постучали в дверь.
– Салям алейкум! – приветствовали они Наваза, глядя на него так, как приличествует смотреть на благодетеля.
Наваз едва ответил на приветствие. Он прикинулся, что приезд Ишвара и Омпракаша для него неожиданность и не сразу признался, что получил письмо от Ашрафа. Нехотя разрешил он провести им несколько ночей под навесом за кухней, пока они не подыщут себе жилье.
– Я делаю это только ради Ашрафа, – подчеркнул он. – Нам и одним здесь тесно.
– Спасибо, Наваз-бхай, – сказал Ишвар. – Только на несколько дней. Благодарим вас.

К вечеру поезд доставил портных в город. С лязганьем и треском поезд прибыл на станцию под невнятный рев несущегося из громкоговорителя объявления. Пассажиры тонкими струйками вливались в море встречающих друзей и родных. Слышались радостные крики, лились слезы радости. Платформа превратилась в людской водоворот. Носильщики вторгались в него, предлагая свои услуги. Ошеломленные Ишвар и Омпракаш стояли поодаль от суетливой толпы. Ощущение приключения, которое понемногу расцветало в пути, сразу завяло.
– Ну и ну! – Ишвару не хватало среди этой массы народа знакомого лица. – Ничего себе толпища!
– Пойдем! – сказал Омпракаш и, взяв чемодан, стал решительно пробираться сквозь людей и вещи, словно знал, что это последнее препятствие, а дальше лежит город надежд, где все будет хорошо.
Они с трудом преодолели платформу и оказались в огромном главном вестибюле вокзала, потолки здесь были до небес, а колонны возвышались как невиданные деревья. Дядя и племянник блуждали по залу, как в тумане, расспрашивали людей, рассчитывая на помощь. Им торопливо что-то отвечали или куда-то указывали, они благодарно кивали, но понять ничего не могли. Потребовался час, чтобы выяснить – к другу Ашрафа нужно ехать на электричке. Поездка заняла двадцать минут.

— Ты мужественный мальчик.
— Я тоже не хочу плакать, — сказал Нараян. — Но когда становится темно, все засыпают, и я не могу не думать о папе и маме. — Он засопел и стал тереть глаза. — Так и вижу нашу хижину, от этого становится грустно, и слезы сами текут.
Ашраф посадил мальчика на колени, говоря, что это нормально — думать о родителях.
— Но не грусти. Через несколько недель приедет папа и заберет тебя домой погостить. А когда освоишь профессию портного, откроешь свою мастерскую и заработаешь много денег. Представляешь, как будут гордиться тобой родители! Когда вам взгрустнется, — сказал Ашраф, — приходите ко мне и рассказывайте о деревне, реке, полях, друзьях. После таких разговоров грусть сменится радостью, — убежденно сказал он. Пока мальчики не уснули, Ашраф лежал с ними рядом, а потом тихо поднялся по лестнице, притушив лампу.

Через месяц после начала ученичества мальчиков, Ашраф проснулся ночью от приглушенного плача. Он сел, прислушался, но ничего не услышал. Снова лег и задремал.
Но через несколько минут тот же звук разбудил его.
— Что с тобой? — спросила Мумтаз. — Ты все время вскакиваешь.
— Какой-то шум. Девочка не плакала?
— Нет, но заплачет, если ты не успокоишься.
Тихий плач возобновился.
— Это внизу. — Ашраф слез с кровати и зажег лампу.
— Куда ты? Разве ты им отец?
Упреки жены сопровождали Ашрафа все время, пока он спускался в мастерскую. Войдя в помещение, он приподнял лампу, осветив заплаканное лицо Нараяна. Опустившись рядом на колени, Ашраф погладил его по спине.
— Что случилось, Нараян? — спросил он, хотя знал ответ. Тоска по дому должна была проявиться рано или поздно. — Я слышал твой плач. У тебя что-то болит?
Мальчик покачал головой. Ашраф обнял его.
— Когда твоего папы нет рядом, я его заменяю. А тетя Мумтаз — маму. Ты можешь обо всем говорить с нами.
Нараян залился слезами. Проснулся Ишвар и стал тереть глаза, заслоняя их от лампы.
— Ты знаешь, почему плачет твой брат?
Ишвар важно кивнул.
— Он каждую ночь вспоминает дом. Я тоже вспоминаю, но не плачу.