Четырнадцатое июля

Восторженная пьеса, без особой глубины, где все орут и не знают, в какую сторону бежать. Видимо, обычная революция.

Не совсем поняла позицию автора, он вроде бы из пацифистов, но из каких-то растерянных и неуверенных. Уже не первый раз читаю о том, что взятие Бастилии было спонтанной чередой совпадений - брать не брать, а на чёрта она сдалась? хотя раз сдалась, давай возьмём. И Роллан с одной стороны, в уста многих персонажей вложил мысль, что не стоит тратить жизни людей на пустой символ (да еще и для аристократов, а не для простого народа), с другой, заканчивается пьеса, аж в двух вариантах (обычном и праздничном!), бешеным ажиотажем на этом пустом месте. Толпа лишает разума, зараза распространяется, как цунами.

Показателен пример Конта, комедийной актрисы. Которая начала с циничных шуточек, а закончила потерей идентичности в безумствующей толпе.

Конта молча кивает головой. Она пожирает его глазами, полными неукротимой ярости, и до конца сцены не может выговорить ни слова. Она, как загнанный зверь, задыхается и дрожит. Он хочет прикоснуться к ней, она в ужасе отстраняется, отбиваясь от солдат, держащих ее за руки. Вдруг она откидывается, падает, бьется в припадке, содрогаясь и рыдая. Ее уносят, но ее душераздирающие вопли долго еще слышны издали.

Подозреваю, это положительная героиня, принявшая правильную сторону. Под вопли с большой буквы о свободе, равенстве и братстве.

Слишком много воплей... Герои Французской революции появляются на сцене в более-менее стабильном состоянии, но потом их начинает нести, взрывать, воодушевлять - и снова крик, ор, внезапные решения и громкие слова. Наверное, революции иначе не проворачиваются. Но мне всё равно милее маркиз де Вентимиль. Острый ум и благородные манеры, бесстрашие, умение держать удар и не поддаваться вирусу толпы. Отсутствие сентиментального романтизма в маркизе тоже мне очень нравится.

А вот наивные речи и ребёнок в гуще событий раздражают до чёртиков. Откуда вообще у разумного человека появляется мысль, что ребёнок, как символ мира, добра и света, должен возглавлять народную массу (регулярную или нерегулярную), несущуюся к разрушению чего-либо? И я не про символику. Я тупо про "прихлопнут и никто не заметит". Хотя нет, заметят - убитый ребёнок это круче, чем просто ребёнок. Вот тут уже про символ. Но руки и ноги я бы пообломала за такие идеи и автору и его персонажам. Дерётесь - деритесь, детей вперёд не выталкивайте, идиоты.

Наивность по отношению к народу зашкаливает и без присутствия в народе детей. Всем же понятно, что революция делается руками идеалистов, а дальше всё возвращается, только словарь синонимов другой. Но нет, давайте снова и снова подогревать оголтелых и вселять надежду. "Народ нельзя безнаказанно приводить в ярость", "военное правительство для рабов, а не для свободных людей", "народный гнев" и так далее. Народ угомонится и продолжит безмолствовать, а идеалисты сидят у разбитого корыта и удивляются. Если выживут.

Интересно читать о зарождении революций, об их последствиях. Но сам взрыв ярости не имеет ни смысла, ни логики, ни красоты. Ошмётки разума и случайные жертвы.

Пьеса описывает события, предшествующие Великой Французской Революции, "взятие" Бастилии. Автор выдвигает на первый план народ, а отдельные личности идут рядом, особенно не выделяясь. Читатель наблюдает за тем, как вспыхивает искра революции и в конце концов разгарается её пламя, охватывая весь Париж. Всё описывается слишком восторженно и наивно. Герои кричат, ругаются, мечутся. То они готовы растерзать друг друга, то со слезами на глазах начинают обниматься. Звучат пафосные пламенные речи о свободе и равенстве. В конце концов, обезумевшая толпа бросается к Бастилии. Не знаю почему, но у меня вызывает симпатию только де Вентимиль. На мой взгляд он единственный сохраняет разум и достоинство. Все остальные раздражают или вызывают недоумение. Пьеса читалась легко, но оставила неприятный осадок. Я понимаю, что автор не может передать события в точности, но легко поверить, что именно так всё и было. И тогда "взятие Бастилии"- это не героический подвиг народа, а жест милосердия стражей этой тюрьмы, которые сдались по доброй воле и не стали устраивать побоище, стреляя в стариков, женщин и детей.