Пассажирка

Свободен тот, кому нечего терять. Рабом делает человека жажда жизни.

Человека не следует подвергать слишком тяжелым испытаниям, он их не выдержит. Героизм – удел немногих. Естественное состояние человека – не героизм, а потому можно утверждать, что эпохи, рождающие большое количество героев – это эпохи варварства и одичания.

Разве быть человеком — так уж мало в эпоху, когда другие состязались в том, чтобы им не быть?

Их отношения давно уже отличались той приятной, свободной от всякого кокетства, товарищеской непринужденностью, которой так дорожат мужчины и на которую женщины соглашаются лишь после того, как обретут полную уверенность в прочности своего брачного союза.

Совершенно очевидно, что в задачи человечества отнюдь не входит производство героев. Человек должен иметь элементарную возможность быть добрым, не ломая при этом позвоночника.

Для жалости не оставалось места. Все другие чувства вытеснило отвращение.

Приехала эта идиотская комиссия. Какие-то шведы, швейцарцы, привыкшие зарабатывать на нейтралитете и гуманизме.

Горы трупов у каждого барака, до самой крыши. Голые женские тела. Торчащие ключицы и лобковые кости. Я подошла ближе и услышала это. Как писк цыплят... Радостный, прожорливый...Крысы...Огромные, как кролики...С блестящей шерстью. Они...они пожирали их! Целые полчища. Они рыскали между телами...И издавали эти звуки...Это...радостное визжание...это...

Ведь когда женщина знает, что вид у нее неважный… Когда она чувствует себя усталой и старой, как вот сейчас…
Хороший муж должен в таких случаях возразить или хотя бы рассмеяться.

Я различал два понятия: «за родину» и «для родины». Сражаться «за родину» — значит защищать ее, а «для родины» — завоевывать ей земли, славу.

Мы были ничем, абсолютным нулем, но у нас зато было нечто исключительно ценное: возможность измениться, стать нацией, способной жить в мире среди других наций. Возможность доказать, что мы изменились, и слова Черчилля: «Немцы могут быть либо под ногами, либо у горла», — уже не относятся к нам.

Вот что я понимаю под утраченной возможностью - то, что не могу быть порядочным человеком, не вступив в конфликт со своим правительством, общественным мнением и своей совестью.

«Кто сегодня осудит Рим за разрушение Карфагена? — любила повторять старшая. — Победителей не судят».

Я думал тогда об одном: после войны наступит время, когда человек сможет оставаться честным, не прибегая к головоломным выкрутасам, просто и свободно.

Именно потому, что маленький человечек, мечтавший попасть на Урал и приобщить к цивилизации тамошних «дикарей», простил сам себя, — именно поэтому были прощены те, кто сначала вселил в него эту мечту, а потом заставил осуществлять ее.

Ты говоришь «человеческое» и подразумеваешь «присущее человеку». Не возражаю против такого понимания. Хочу только напомнить порядка ради, что в этическом словаре, которому меня учили с ранних лет, это слово было синонимом бессилия и неполноценности. Нас учили переступать тесные границы того, что человечно.

Думать об этом было опасно. И нелогично. Ведь если ты признаешь, что истребление миллионов жизней ради того, чтобы очистить место грядущим поколениям, историческая необходимость, то как ты можешь восставать против убийства отдельного человека?