Никто никогда не спрашивал его, на чьей стороне он сражался в гражданскую войну в Испании. Для своего душевного спокойствия я тешил себя надеждой, что и на той и на другой. Учитывая поистине леонардовскую многогранность, обнаружившуюся в нём при более близком знакомстве, можно считать это вполне вероятным. На одной стороне он мог драться за свои убеждения, на другой — за свою родину или за город Удине, а если б существовала ещё третья сторона, нашлось бы, за что драться и на третьей: за господа бога, или за фирму 《Ланчия》, или за торговлю похоронными принадлежностями — ведь всё это в равной мере было дорого его сердцу.