Цитаты из книги Обделенные

Время нельзя потратить зря, ибо даже боль и страдания не бывают напрасными.

С ума-то людей сводят как раз попытки жить вне реальности. Реальность ужасна. Она может убить человека. Со временем и убьет непременно. Реальность - это боль. Но с ума людей сводит ложь, бегство от реальности.

Мы боимся мнения соседа сильнее, чем уважаем свою собственную свободу выбора.

Я пишу камерную музыку. Знаешь… Одну вещь, по-моему, можно было бы назвать «принцип одновременности»!.. Пять инструментов играют каждый независимую циклическую тему; и  никакой мелодической каузальности! Весь последующий процесс полностью состоит из отдельных партий каждого инструмента. В целом получается очень здорово и даже гармонично. Но они эту музыку не слышат. Не хотят услышать. Не могут!

All right. I agree that it’s probably wise to fear Urras. But why hate? Hate’s not functional

Примерно в двадцать лет наступает момент, когда приходится выбирать, быть ли таким, как все, или всю жизнь ставить свои странности себе в заслугу.

Природа всякой новой идеи такова, что ею необходимо сперва поделиться: описать её кому-то, обговорить вслух только потом попытаться воплотить в жизнь. Идеи, как трава, требуют света и, подобно народам, расцветают за счёт смешения кровей.

Нам с тобой стыдно было когда-нибудь сказать, что мы отказываемся от назначения, что у нас есть свои планы и жизнь! У нас ведь общественное сознание полностью доминирует над сознанием индивида, а не пребывает с ним в равновесии. Мы не сотрудничаем – мы подчиняемся. Мы боимся стать изгоями, боимся, что нас назовут ленивыми, никчемными эгоистами. Мы боимся мнения своего соседа больше, чем уважаем собственную свободу.

Мы давно переросли тот уровень варварства, при котором войны развязываются в самом сердце высокоразвитой цивилизации! Равновесие сил лучше всего поддерживать политическими акциями, в том числе и военными, – но на чужой территории, в какой-нибудь отсталой стране.

Было легко делиться тем, чего достаточно, пусть даже не совсем достаточно, но все же хватает, чтобы как-то продержаться. А когда хватать перестанет? Тогда вступит в действие сила, уверенность в том, что ты, возможно, прав, раз ты сильнее других, и воцарится непременная составляющая власти – насилие, и расцветет самый верный союзник власти – умение отводить глаза при виде чужого горя…

Я ни разу до того не видел, чтобы кого-то порицали публично. Для этого все кому не лень являются на собрание твоего синдиката и поносят тебя. Должно быть, когда-то именно так в нашем обществе снимали с поста какого-нибудь зарвавшегося мастера, решившего, что он теперь большой начальник. Теперь же у нас используют общественное порицание для того, чтобы сообщить человеку, что ему пора перестать мыслить самостоятельно.

А я говорю именно о духовных страданиях. О том, как люди видят, что бессмысленно пропадает их талант, их труд, их жизнь. О том, как умные подчиняются глупцам. О силе и мужестве задушенных завистью, жаждой власти, боязнью перемен. Перемены – это свобода, перемены – это жизнь.

<...> его власть покоится на врожденной человеческой трусости, свойственной среднему обывателю. Мнение толпы! Общественное мнение! Вот та структура власти, частью которой он является, и он прекрасно знает, как ею пользоваться.

Он полагал, что если человека лишить основного побудительного мотива – собственной инициативы, желания созидать – и заменить его внешней мотивацией и принуждением, то человек этот станет работать лениво и равнодушно.

No one was to blame. That was the worst of it. Takver was needed, needed to work against hunger — hers, his, Sadik’s hunger. Society was not against them. It was for them; with them; it was them. But he had given up his book, and his love, and his child. How much can a man be asked to give up?

They knew that their anarchism was the product of a very high civilization, of a complex diversified culture, of a stable economy and a highly industrialized technology that could maintain high production and rapid transportation of goods.

Маленькие дети вообще стоики. Они плачут, если набьют себе шишку, но серьезные вещи принимают спокойно, не ноют, как многие взрослые.

На каждом шагу этого пути он воевал с ним, но продолжал приходить, чтобы спорить, чтобы причинять боль, и чтобы ему самому причиняли боль, чтобы за гневом, отрицанием и неприятием находить то, чего искал. Он не знал, чего ищет. Но знал, где искать.