Salomé

... Любовь, сказка мужской мечты и женской, не смешивается с жизнью. Она возникает в ней, как сновиденье, и уходит из неё, как сновиденье, иногда оставляя по себе поразительные воспоминания, иногда не оставляя никакого следа -только ранив душу сознаньем, что было что-то, чего больше нет, чего не будет, чего не вспомнишь, не вызовешь опять никакими усилиями.
Любовь возносит или бросает в яму. Любовь даёт нам быть в Аду или в Раю, но никогда не останавливается на среднем царстве, находящемся между двумя этими полюсами. В любви нет тепла, в ней есть только жгучесть или холод. То, что толпа называет тёплыми словами, есть мерзость перед Богом. Пламя или мёртвый лёд. Между ними нет третьего, а эти два могут быть вместе в одном, как вместе дышат в мире Бог и Дьявол. Среди европейских людей никто так и не понял, как испанцы. Героини испанских драм в таинственный, в решительный момент возникновения любви восклицают: "Я вся - огонь и лёд!". Это понял также и Оскар Уайльд.
У любви нет человеческого лица. У неё только есть лик Бога и лик Дьявола. В роскошной панораме, исполненой яркого безумия, Оскар Уайльд показал нам лик Дьявола в любви.

... Любовь ужасна, беспощадна, она чудовищна. Любовь нежна, любовь воздушна, любовь неизреченна и необъяснима, и что бы не говорить о любви, её не замкнёшь в слова, как не расскажешь музыку и не нарисуешь Солнце. Но только одно верно: тайна любви больше, чем тайна смерти, потому что сердце хочет жить и умереть ради любви, но не захочет жить без любви.
Любовь иногда приводит к безумию. Иногда? Быть может, всегда? О, конечно, всегда, но только порою это безумие тонет в красках и словах, схваченных лиризмом, или в поступках поразительной красоты, или в цветах, вспоенных кровью - тонет, вспыхнув, и больше нет любви, потому что вот, больше уже нет безумия - а порою безумие кончается буднями, то светлыми, то тёмными буднями, жизнью, реальностью, самой нереальной, хоть она и повседневна. Когда безумие кончается буднями, нельзя больше говорить о любви, как нельзя говорить о свежести здоровья, видя перед собой из лечившегося калеку, которого бросило что-то под колесо, но который исправил свои изломы.
...

Саломея: Я в рот твой влюблена, Иоканаан. Он как алая перевязь на башне из слоновой кости. Он как гранат, разрезанный ножом из слоновой кости. Цветы граната, что цветут в садах Тира,- более красные, чем розы,- не так красны. Красные крики боевых труб, возвещающие прибытие царей и внушающие страх врагам, не так красны. Твой рот краснее, чем ноги тех, что мнут виноград в давильнях. Он краснее, чем ноги голубей, которые живут в храмах и которых кормят священники. Он краснее, чем ноги того, кто возвращается из леса, где он убил льва и видел золотистых тигров. Твой рот, как ветка коралла, что рыбаки нашли в сумерках моря и которую они сберегают для царей. Он точно киноварь, что моавитяне находят в рудниках Моавии и которую цари отнимают у них. Он как лук персидского царя, выкрашенный киноварью и с рогами из кораллов. Нет ничего на свете краснее твоего рта... Дай мне поцеловать твой рот.