Рыбалка в Америке

Горбатую форель я съел за ужином. Обваленный в кукурузной муке и зажаренный в масле, горб был сладок, как поцелуй Эсмеральды.

– Мне сюда, – сказал я.
Фермер кивнул. Грузовик остановился.
– Спасибо, – сказал я.
Ни единым звуком не испортил фермер свое прослушивание в «Метрополитен опере». Он просто еще раз кивнул. Грузовик поехал дальше. Обыкновенный молчаливый старик фермер.

Пастух шел перед капотом машины, помахивая веткой и похлестывая ею овец по задам. Выглядел он как молодой сухощавый Адольф Гитлер, только добрый.

Поздно вечером голубая субстанция, которая была на самом деле дымом нашего костра, ползла по долине и смешивалась со звуками колокольчика на лошадиной шее; через некоторое время субстанция и звон слились в одно целое так, что их невозможно стало разделить, как ни старайся. Даже ломом.

Иногда форели умирают от старости, и их белые бороды мирно плывут в море.

– Знаешь, что мне напоминает этот ручей?
– Нет, – ответил я, цепляя на крючок желтую и серую наживку.
– Евангелинину вагину – мечту моего детства и покровительницу юности.
– Мило, – сказал я.

На крыльце появилась мать и голосом, полным песка и пеньки, спросила:
– Ты собираешься сегодня мыть посуду?.. А?
– Сейчас, – ответил он.
– Сделай милость, – сказала она и ушла, как будто не появлялась вовсе.
<...>
– Посуда подождет, – сказал мне друг. Бертран Рассел и тот не смог бы выразиться точнее.

Когда вода поравнялась с краем, он точным мягким движением повернул вентиль – так знаменитый нейрохирург извлек бы из мозга пациента больное воображение.

Однажды в Вермонте я принял старую женщину за ручей с форелью – потом пришлось извиняться.
– Простите, – сказал я. – Я думал, вы ручей с форелью.
– Ничего, – сказала она.

Вы занимались с ней только любовью и больше ничем. Она была худенькая и черноволосая. Вы занимались любовью стоя, вы занимались любовью, сидя на грязном полу. Вы занимались любовью, когда ложились на него рядом с поросятами и цыплятами. Стены, пол и даже крыша хижины залиты твоей спермой и ее слизью. Ночью вы спали на полу, и твоя сперма служила вам подушкой, а ее слизь — одеялом.