Ночь и день

— Ага! — воскликнул Родни, снова хлопнув по парапету. — Почему никто не скажет, как всё это прекрасно?! Почему я навеки обречён чувствовать то, что не могу выразить словами? А если и попытаюсь, что толку... Поверь мне, Кэтрин, м зачастил он, — я никогда больше не заговорю об этом. Но в присутствии такой красоты – смотри, как сияет луна! – начинаешь понимать... начинаешь...

Какое-то время они стояли молча, под ними река лениво ворочалась в своём каменном ложе, а серебристые и красные огоньки на её поверхности то разбегались, разведённые неумолимым течением, то вновь сходились. Где-то вдали жалобно загудел пароход, словно хотел сказать, как тоскливо ему держать свой одинокий путь в густом тумане.

Девушка с затаённой иронией в печальном взгляде.

— Наверное, каждый в свое время это понимает, — сказал он. — Что, вероятно, ничего больше и нет. Ничего, кроме мечты — кроме наших фантазий.

— Поэтому мы одиноки, — задумчиво произнесла она.

Жизнь в доме, где обитают два поколения, полна мелких условностей, которые почти неукоснительно соблюдаются, даже если смысл их неясен и искать его бесполезно, что придает самим этим действиям чуть ли не сакральный характер.

— Но если я правильно тебя поняла, мне ты советовал бы выйти замуж в любом случае? — спросила Кэтрин, пристально глядя на луну. — Разумеется. Не только тебе, всем женщинам. Если подумать, без этого ты никто, ты живешь лишь наполовину, используешь лишь половину своих возможностей, надеюсь, ты и сама это чувствуешь.

Нелогичность человеческой жизни загнала его в ловушку.

Правда собственного чувства - вот единственный доступный путь; да, это хрупкий луч, если сравнивать его с тем объемным прожектором, что вбирает в себя взгляды всех-всех-всех солидарных друг с другом людей; и все же своим проводником во мраке, что ей предстояло пройти, она могла сделать только его, этот тонкий лучик, а не голоса-невидимки, которые она постаралась заглушить в себе.