Ночь и день

<...> только так и должно поступать - открываться людям без всякой задней мысли.

Если ваши лучшие чувства ничего не значат для той, кому они предназначены, что вам остается?

Любой обидится на слова о том, что читает мало стихов <...>.

Другими словами, Кэтрин принадлежала к тому древнейшему профессиональному цеху, у которого если и нет до сих пор названия и громкого послужного списка, то это вовсе не означает, что его представители трудятся в менее суровых условиях, чем рабочие на фабриках и заводах, и что они приносят меньше пользы миру, чем остальные. Короче говоря, Кэтрин трудилась на домашней ниве.

Им обоим не было тридцати, люди в этом возрасте обычно терпеть не могут говорить друг другу пустые любезности.

и он пробормотал зачем-то вслух:

• Подходит... Да, Кэтрин Хилбери подойдет. Беру Кэтрин Хилбери.

Как бы ни был Уильям падок на лесть, он не вынес бы похвалы от тех, кто судит поверхностно и не обладает достаточно тонким вкусом, так что, если Кассандра не заметила главного, того, что он считал существенным в своей работе, он сразу даст ей это понять, поморщившись или всплеснув руками, и на этом закончит разговор.

Однако попытка самоанализа дала тревожный результат: его внутренний мир при ближайшем рассмотрении оказался, так сказать, неизведанной территорией. Иными словами, в нём обнаружились чувства, которых он раньше за собой не замечал, и сам себя увидел не таким, каким привык видеть, – его унесло и закружило море неведомых и волнующих возможностей.

Ночь выдалась тихой и ясной – в такие ночи, когда уличное движение затихает, вдруг замечаешь луну, будто наверху раздвинулся занавес, и небо показывается во всей красе, чистое и широкое.

Порой Кэтрин с ужасом смотрела на свои бумаги, думая, что если она не вырвется из плена прошлого, то не выживет; а иногда – что прошлое уже полностью подменило собой настоящее, которое с высоты утренних бесед с мёртвыми душами представлялось всего лишь слабым эпигонским сочинением.

— Ты счастлив, Ральф?
— Нет. А ты? Хотя, может, я так же счастлив, как и большинство из нас. Один Бог знает, счастлив я или нет. И что такое счастье?
Произнеся эту сакраментальную фразу, он всё же едва заметно улыбнулся сестре. Она, как обычно, задумалась, прежде чем ответить.
— Счастье, — повторила Джоан, будто пробуя это слово на вкус, и умолкла. Какое-то время молчала, словно рассматривала это «счастье» со всех сторон.

Разве не очевидно, что всем нам приходится чем-то жертвовать? Что толку это отрицать? Какой смысл с этим бороться? Так было, и так будет всегда.

Знаете, на самом деле милейший мистер Фортескью меня порядком утомил. Он так красноречив и остроумен, глубокомыслен и убедителен, что уже через полчаса мне захотелось потушить все лампы. Но почём знать, вдруг в темноте он ещё более разговорчив...

По его мнению, жить следует исключительно настоящим. В конце концов, что есть настоящее? Половина его – в прошлом... Причём лучшая половина, я бы сказала.

И хоть с самого начала все пошло не так, самой непростительной его ошибкой было — надеяться.

«Она подарила им три месяца безоблачного счастья, а большего и желать нельзя — так она сама говорила, и знаешь, Кэтрин, я склонна думать, что она права. Многим из нас отпущено и того меньше, только мы делаем вид, что это не так, а они притворяться не могли»

... в ранней юности по неведению питаешь надежду...

... жизнь штука сложная, ее следует любить такой, какая она есть, до последней капли.

Итак, Кэтрин была представителем той удивительной профессии, у которой до сих пор нет ни признания, ни даже точного названия, хотя труд таких, как она, пожалуй, не менее тяжёл и не менее полезен, чем труд крестьянина или рабочего. Она жила дома, и делала это отлично.