Ночь и день

И поэтому я прихожу к мысли, что писателем меня делает именно способность принимать удар. Попробую предположить, что для меня удар автоматически связан с желанием найти ему объяснение. Положим, я чувствую, что произошло нечто из ряда вон выходящее; но если ребенком я в таких случаях думала, что это какой-то невидимый враг, спрятавшийся в ватном коконе повседневной жизни, нанес мне предательский удар, то теперь я отношусь к случившемуся иначе - для меня это некое откровение, знак некой реальности, скрытой за покровом мнимого, и я знаю, что если я выражу ее в слове, то я дам ей жизнь, выведу ее на свет. Выразить же в слове - это единственный способ создать целое, а создать целое означает притупить боль; возможно, благодарят тому, что, работая со словом, я одновременно заглушаю боль, мне доставляет огромную радость увязывать разрозненные части в единое целое. Из этого я вывожу, если можно так выразиться, свою философию, если хотите, это моя навязчивая идея: за ватным существованием скрыта некая тайнопись, и мы - все люди - как-то связаны с этим предначертанием, весь мир - творение искусства, мы - его части. "Гамлет" или творения Бетховена есть правда о той безбрежной массе, что мы называем миром. Но ни Шекспира, ни Бетховена нет, и Бога - подчеркну это со всей определенностью - тоже нет; мы - слова, мы - музыка, мы - вещи в себе. Я вижу это при каждом новом потрясении.