Выкрикивается лот 49

С каждым днем в Уэнделле все меньше собственной личности и все больше личин. Он приходит на совещание, и комната внезапно наполняется людьми, понимаете? Он ходячий собирательный образ.

...познающий субъект самим фактом наблюдения реальности неизбежно искажает объект познания.

Но разве я не пытался искупить вину? Если бы я был настоящим нацистом, я выбрал бы Юнга, nicht wahr? Но вместо этого я выбрал еврея Фрейда. В мировидении Фрейда никакого Бухенвальда не было. Бухенвальд, согласно Фрейду, в свете психоанализа превратился бы в футбольное поле, а в газовых камерах пухленькие дети изучали бы сольфеджио и искусство составления букетов. Печи Освенцима выпекали бы птифуры и свадебные торты, а ракеты Фау-2 стали бы обиталищем эльфов.

Эдипа решила остановиться в первом же мотеле, который ей попадется по пути, каким бы занюханным он ни оказался, поскольку в какой-то момент неподвижность в четырех стенах показалась ей более желанной, чем иллюзия свободы, вызванная скоростью, ветром в волосах и сменяющимся пейзажем.

- Я пришла, так как надеялась, что вы сможете избавить меня от одной дурацкой фантазии.

• Берегите ее! - неистово возопил Хилэриус. - Что еще вам всем остается? Крепко держите ее своими маленькими щупальцами, не позволяйте болтунам-фрейдистам и отравителям-фармацевтам ее уничтожить.

- Я пришла, так как надеялась, что вы сможете избавить меня от одной дурацкой фантазии.

• Берегите ее! - неистово возопил Комедиус. - Что еще вам всем остается? Крепко держитесь за ее маленькие щупальца, не позволяйте болтунам-фрейдистам и отравителям-фармацевтам ее уничтожить. Храните свою фантазию, дорогая моя, чем бы она ни была, ибо ее утрата низведет вас до уровня всех прочих. Вы потеряете индивидуальность.

— Я пришла, так как надеялась, что вы сможете избавить меня от одной дурацкой фантазии.
— Берегите её! — неистово возопил Иларий. — Что ещё вам всем остаётся?

Она попыталась мысленно обратиться к тому, что ещё — хотя и маловероятно —оставалось закодированной белковой структурой в шести футах под землёй и продолжало сопротивляться разложению, к некой упрямой недвижной сущности, которая, быть может, готовилась к последнему рывку, чтобы продраться сквозь толщу земли, едва мерцая и из последних сил преобразуясь в крылатое существо, стремящееся немедленно внедриться в нового «хозяина» или раствориться навечно во мраке.

И какой-то частью своей души я действительно хотел верить — как верят дети, когда в полной безопасности слушают страшную сказку, — что подсознательное станет обычной комнатой, если только не гасить свет. Что мрачные тени превратятся в игрушечных лошадок и бидермаеровскую мебель. Что терапия в конце концов укротит подсознательное и общество примет его, не убоявшись возможных рецидивов. Я хотел верить, несмотря на весь опыт своей жизни. Можете себе представить?

— Мне приснился мой дед, — поведал ей мистер Тот. — Я запомнил его глубоким стариком, таким же, как я теперь. А мне уже девяносто один. В детстве мне казалось, что ему всю жизнь был девяносто один год. А теперь, — он засмеялся, —мне кажется, будто я сам всю жизнь был девяностолетним стариком.

– Я пришла, так как надеялась, что вы сможете избавить меня от одной дурацкой фантазии.
– Берегите ее! – неистово возопил Хилэриус – Что еще вам всем остается? Крепко держите ее своими маленькими щупальцами, не позволяйте болтунам-фрейдистам и отравителям-фармацевтам ее уничтожить. Храните свою фантазию, дорогая моя, чем бы она ни была, ибо ее утрата низведет вас до уровня всех прочих. Вы потеряете индивидуальность.

– Знаете, что такое чудо? Это не то, о чем говорил Бакунин. Это проникновение иного мира в нашу реальность.

Она не могла отвести взгляда от его глаз. Черные и блестящие, они были окружены невероятно густой сеткой мелких морщин, похожих на лабораторный лабиринт для определения интеллекта блуждающих по ним слез. И они, казалось, знали, что нужно Эдипе, даже если она сама этого не понимала.

– Чуваки, – завопил Дин, а может, Серж, – давайте сопрем катер.
– Верно, верно, – завизжали девчонки. Метцгер закрыл глаза и упал, споткнувшись о старый якорь.
– Зачем бродить с закрытыми глазами, Метцгер? – спросила Эдипа.
– Воровство, – ответил Метцгер. – Возможно, им понадобится адвокат.

...после всего этого... у нее останутся лишь скудные воспоминания о намёках, смутные указания, нашептывания, но не сама истина, которая, видимо, всякий раз оказывается слишком яркой, чтобы сохраниться в памяти, всегда сияет столь ослепительно, что уничтожает безвозвратно свое собственное послание, и по возвращении к обыденному существованию от нее остается сплошная чернота, как на засвеченном негативе.

Под символом, который Эдипа срисовала себе в записную книжку со стены в туалете в «Пределе», она написала: «Должна ли я проецировать Вселенную?» Если не проецировать, то по крайней мере скользить светящейся стрелочкой по небесному своду, выискивая среди созвездий своего Дракона, Кита, свой Южный Крест. Все может пригодиться.

Дорога напоминала ей иглу шприца, воткнутую где-то там, за горизонтом, в вену автострады, в вену заядлого наркомана Лос-Анджелеса, чтобы даровать ему ощущение счастья, необычайной ясности, избавления от боли или того, что испытывает город вместо боли.

Однажды он ушел с вечеринки, потому что услышал слова «взбитые сливки», которые, по его мнению, прозвучали угрожающе.