Тридцатилетняя война

«Неумолимая необходимость продиктовала ему свой железный закон».

«Мирные настроения века заглушили честолюбивые стремления отдельной личности».

«Принималась в соображение не самая правота защищаемого дела, а лишь цена оказываемых услуг, и храбрость, как и всякий другой товар, продавалась тому, кто платит дороже».

«Под мишурным блеском побед скрыть бедственное положение народа».

Шиллер «Тридцатилетняя война»:

«Но важные политические соображения государей, были чужды их подданным. Лишь непосредственные выгоды или непосредственные бедствия могут привести народ в движение».

Шиллер «Тридцатилетняя война»:

«Упразднение чужой юрисдикции в их государствах, приобретение высшей власти в делах духовных, сокращение постоянного отлива денег в Рим, расчет на богатую добычу от церковных владений - таковы были выгоды, одинаково соблазнительные для всякого властелина».

В положении, где господствует право силы и на силе основана всякая безопасность, слабейшая сторона всегда деятельнее заботится о самозащите.

Остаётся вечной истиной, что применение силы там, где этого применения требует мудрость, никогда не должно быть поручено насильнику, что нарушение порядка можно доверить лишь тому, кто им дорожит.

«Насмешка и презрение болезненнее уязвляет гордость человека, чем терзает его совесть отвращение».

«Несомненно, что зримое изображение действует сильнее мертвой буквы и холодного повествования».

«В театре все наглядно, живо и непосредственно, где порок и добродетель, блаженство и страдание, глупость и мудрость проходят перед человеком в тысячах картин, понятно и правдиво, где провидение разрешает перед ним свои загадки и распутывает узлы судеб, где человеческое сердце под пыткой страсти исповедуется в малейших движениях, где спадают все маски, улетучиваются все румяна, и истина творит суд, неподкупная».

«История чаще повествует о том, что осуществляется силой, нежели о том, что предупреждается разумом, и должна настолько сосредоточивать свое внимание на решительных действиях, что лишена возможности охватить прекрасную спокойную вереницу событий целой человеческой жизни».

«Не было иных способов жить на свете, как быть господином - или слугой господина.

Не будучи первыми, они считали себя слишком высокомерными для роли последних; да и воспитаны они были в такой холе, что не могли подчиниться другому. Что же было делать? Бахвалиться своим знатным происхождением. Впав в ничтожество, они уносили с собой в нищету лишь воспоминание о былом благоденствии да горечь ожесточившегося против общества сердца».

«Но непрерывное наслаждения в конце концов притупляют и утомляют.

Стали помышлять о том, как бы путем изощренности придать им большую остроту».

«Удача приводила богатого к праздности, праздность – к похоти, а вслед затем – к пороку. Чтобы заполнить жизнь, он должен был множить свои наслаждения; мера, отпущенная природой, не удовлетворяла больше распутника, от безделья помышлявшего лишь об утехах.

Он считал, что ему полагается всего намного больше и лучшего качества, нежели слуге».

«Он увидел вокруг себя многих, преуспевающих меньше чем он, и многие теперь зависели от него. Богатый ощутил свою силу и возгордился. Ему стало казаться, что все это создано его волей, а не порождено удачей.

Труд многих шел на пользу лишь ему одному; отсюда он заключил, что эти многие существуют только для него; еще один, совсем небольшой шаг - и он становится деспотом».

«Равенство, однако не могло длиться вечно. Одни были не столь трудолюбивы, иным меньше благоприятствовала судьба и земля приносила им меньше даров, третьи появились на свет более слабыми, чем другие; значит, были сильные и слабые, мужественные и робкие, имущие и бедняки. Слабый и бедный оказались вынужденными просить, имущий мог дать или ответить отказом.

Здесь - начало зависимости человека от человека».