Дядя Ник и варьете

Привыкай смотреть жизни в глаза, даже когда это противно.

Большинство женщин одинаково говорят о близких им мужчинах: одни в тоне дрессировщика, который работает с
животным, наделенным даром речи и приносящим домой деньги, — манера довольно странная и смешная; другие впадают в обратную крайность и ведут себя как прислужницы верховного жреца какой-то таинственной религии, для
них каждый его каприз — повеление свыше.

Я на своем месте, там, где хочу быть, и делаю то, что хочу делать. И при всем том не нахожу в жизни ничего замечательного. Большую часть времени живешь, как бы это сказать, точно в клетке со львом. Сегодня ты заставляешь его прыгать сквозь крут и даже ездишь на нем верхом, но стоит потерять бдительность, один ложный шаг, — и вот он уже загнал тебя в угол и отгрыз руку.

Она ни на чем не сосредоточивала свой ум, не изощряла его, и поэтому он был открыт всем ветрам. Наверное, она могла бы неплохо предсказывать судьбу.

Попадаешь сюда человеком, а выходишь как раздавленное яйцо.

Люблю шампанское, а оно любит меня. Если когда-нибудь оно мне станет не по карману, я вообще брошу пить.

накрашены обе так, что, как говорится, лошади пугаются.

— Неужели вы не любите умных женщин?
— Я не люблю с ними жить. Я предпочитаю, чтобы ум был у меня.

С годами мы привыкаем жить, и даже неплохо, в замкнутом, неизменном мире, но в юности порой чувствуем, что все мироздание изменилось вдруг самым непостижимым и зловещим образом, мы и не замечаем, что одна пора уже кончилась и настала другая.

— Интересы у меня широкие, даже очень, хотя и неглубокие.
— Уж насчет этого можно руку дать на отсечение

Не знаю, каков у других людей опыт на этот счет, но я обнаружил, что если в течение какого-то времени ничего не происходит, то почти всегда события вдруг начинают валиться на тебя одно за другим.

— В точности ведь не знаешь, как ты выглядишь. Знаешь только, каков ты внутри

Этот дом годится только для того, чтобы из него сбежать и никогда больше не возвращаться

Теперь мы живем в мире обнаженных или полуобнаженных женщин, в мире рук и плеч, икр и бедер, так часто выставляемых напоказ и таких загорелых, что самая кожа их кажется своего рода одеждой; но когда женщины были закутаны с головы до пят, такая нагота была потрясающим откровением, словно свершилось чудо и ожившая статуя, жемчужно-опаловая, слабо светящаяся, вышла из темного вороха одежд.

Я понял тогда, — и по сей день считаю, — что при равных возможностях женщины лучше мужчин и лишь выдающиеся мужчины поднимаются до их уровня; в конечном счете эти выдающиеся мужчины одни только и
способны ценить и любить женщин, заурядные же — лишь в редких случаях.

— Мистер Оллантон, — торжественно произнес Фостер-Джонс, — я надеюсь, вы согласны, что женщинам должно быть предоставлено право голоса.
— Нет, не согласен. Правда, я часто думаю, что и у большинства мужчин следует его отнять.

И еще одно я замечал у большинства женщин: они в мгновенье ока понимают, что случилось неладное, что вам не по себе, но дальше ведут себя так, словно интуиция покинула их. Они либо не обращают на нее внимания, либо
сознательно идут наперекор.

Она так старалась быть элегантной, с таким аристократизмом потягивала свой портвейн, что выглядела круглой дурой.

Единственным печатным текстом, который я видел у них в руках, было расписание заездов; они неторопливо и торжественно изучали его, прежде чем сделать следующую ставку.

я знаю — не надо начинать, когда не готов договорить