
PocketBook
augustin_blade
- 1 169 книг

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
(Роман в одной части с эпилогом)
Посвящается Виктору Гюго
Пародии – излюбленный жанр юмористических журналов, в которых печатался молодой Чехов. Если в его первом из известных изданных произведений («Письмо к учёному соседу») пародировался эпистолярный слог ограниченного, но претендующего на учёность донского помещика, то во втором («Что чаще всего встречается в романах, повестях и т.п.?») разобраны по кирпичикам наиболее употребительные конструкции художественных произведений того времени. Кроме того, Антоша Чехонте пародировал и стили отдельных писателей. В частности, в «Тысяче одной страсти…» от него досталось французскому романтизму и Виктору Гюго, которому Чехов и посвящает этот свой "роман в одной части с эпилогом".
«Гюговиана» стала одной из постоянных тем среди пародий журнала «Стрекоза». И пародированию Гюго Чеховым предшествует множество других литературных пародий, связанных с французским писателем. Но в самом начале длинного списка стоит американский прозаик и поэт Фрэнсис Брет Гарт, популярный тогда в России. Его прозаические и стихотворные пародии переводились на другие языки и способствовали развитию этого жанра на рубеже 80-х гг XIX века, став образцом для пародистов разных стран мира. В своей пародии «Фантина. По Виктору Гюго» Брет Гарт высмеял многое из того, о чём будет писать и Чехов. Однако, Чехов, в отличие от Брет Гарта, на передний план выносит бурные страсти и не менее волнующие описания природы, а не историю политических движений или разоблачение устройства общества.
Одной страшной ночью герой-повествователь Антонио легко и непринуждённо шагает по многочисленным трупам, расчищая себе дорогу к сердцу прекрасной дамы, которая сначала полюбит в нём демона, а затем – и ангела. А дальше – объятия, горячие поцелуи, венчание, отъезд в девственные леса Америки, рождение сыновей и … суицид от радости.
А был ли мальчик? «Ничего этого никогда не было… Спокойной ночи!».
Ранние чеховские пародии составили половину сборника «Шалость», который в 1882г был уже даже отпечатан, но, к сожалению, так и не увидел света из-за цензурных ограничений. А в прижизненное собрание сочинений чрезмерно строгий к своему творчеству Чехов все эти пародии вообще не включил.

Злая, издевательская, сатирическая пародия на высокопарный слог Гюго и романтическо-готические произведния в целом.
Последние строки, ломая четвертую стену, несколько сбивают с толку — опять эта женитьбобоязнь, как и в "Ионыче".
Весело, остроумно, зло. Антон Палыч в прекрасной форме.
9(ОТЛИЧНО)

Мне всегда удивительно легко писать отзывы на Чехова. Не потому, что я сразу понимаю все заложенные, часто завуалированные смыслы автора, а просто его перо часто вызывает во мне бурю эмоций. И, подчас, самая главная из них - негодование. Негодование, которое не даёт усидеть на месте и сохранять философское спокойствие. И негодование это не всегда обращено к героям его рассказов, увы. Поначалу, будучи человеком доверчивым, я даже не поняла - что случилось с Чеховым в этом тексте, напоминающим какой-то литературный фарс :
"Я взглянул на нее. Взгляд есть меч души. Она пошатнулась. В моем взгляде она увидела всё: и смерть Теодора, и демоническую страсть, и тысячу человеческих желаний... Поза моя — было величие. В глазах моих светилось электричество. Волосы мои шевелились и стояли дыбом. Она видела пред собою демона в земной оболочке. Я видел, что она залюбовалась мной. Часа четыре продолжалось гробовое молчание и созерцание друг друга. Загремел гром, и она пала мне на грудь. Грудь мужчины — крепость женщины. Я сжал ее в своих объятиях. Оба мы крикнули. Кости ее затрещали. Гальванический ток пробежал по нашим телам. Горячий поцелуй..."
А здесь сатира, жёсткая издевательская сатира, высмеивание с издевкой своего коллеги по цеху, со всеми виртуозными гиперболами и безумно вычурными оборотами, как в сюжете, так и языке. Чехов адресовал рассказ не абстрактному, а конкретному писателю и смело высмеял романтический стиль Гюго, якобы наполненный чрезмерными страстями, жадно поглощаемыми читателем. Ну и что? Гюго, хоть и представитель французского романтизма, но его творения прошли проверку временем, которое оставило писателя на литературном пьедестале на века. К чему такое преувеличение? Тем более, что ничего общего. Может там что было в биографии и есть подтекст, проверять не стала, но мне подобное не по душе.
А что, литература всегда должна вторить жизни, ещё больше погружая нас в реальность? А как насчёт удовольствий, красоты, фантазий? Что, всегда нужно принимать эти горькие коротенькие чеховские "пилюли"? Литература - это помимо правды ещё искусство и красота. Быть может, тогда стоит высмеять, к примеру, балет? На цыпочках ведь никто не ходит, а эти прыжки, а излишне преувеличенная утонченность балерин с надломленными бровями и восторженность мужчин в колготках? Не хлебом единым и этой нудящей сущностью жив человек. И слава богу.
Я очень хорошо чувствую самих людей через перо. Через письмо человек, порой ощущается даже лучше, чем в реальном общении. В этом рассказе злая издевка, прикрытая безобидным юмором. Таковы мои ощущения, увы... Зачем издеваться над другими писателями? Унизить подобного, чтобы самому быть выше? Или уже считая себя выше? А книги разные нужны, если они написаны талантливо, конечно. Просто у каждого свой неповторимый стиль. Не смешно совершенно..
Чехов считается очень добрым человеком, любящим людей, и юмор у него, как считывают многие, целительный и не злой. Позволю себе не согласиться с этим, ибо часто ощущаю в многих его сочинениях, а не только в этой пародии, нечто иное.. И как не гоню от себя эти впечатления, они упорно возвращаются ко мне обратно с некоторыми его рассказами, как навязчивый мираж. Попробую побороться с подобными мыслями в будущем, пробуждая в себе более философское отношение ко всему происходящему в его творениях. Только бы успевать переключаться с юмора гения на внезапно появляющиеся пронзительные звуки скорби о жизни.

Приехав домой, следователь застал у себя доктора Тютюева. Доктор сидел за столом и, глубоко вздыхая, перелистывал "Ниву".
— Дела-то какие на белом свете! — сказал он, встречая следователя, с грустной улыбкой. — Опять Австрия того!.. И Гладстон тоже некоторым образом…
Чубиков бросил под стол шляпу и затрясся.
— Скелет чёртов! Не лезь ко мне! Тысячу раз говорил я тебе, чтобы ты не лез ко мне со своею политикой! Не до политики тут! А тебе, — обратился Чубиков к Дюковскому, потрясая кулаком, — а тебе… во веки веков не забуду!
— Но… шведская спичка ведь! Мог ли я знать!
— Подавись своей спичкой! Уйди и не раздражай, а то я из тебя чёрт знает что сделаю! Чтобы и ноги твоей не было!
Дюковский вздохнул, взял шляпу и вышел.
— Пойду запью! — решил он, выйдя за ворота, и побрел печально в трактир




















Другие издания


