Время больших ожиданий

Не читала первые три книги, к ним я собираюсь вернуться позже. Но после чьего-то отзыва(прошу прощения, не помню, кто из сочитателей так хорошо похвалил) мне очень захотелось одесский период Паустовского прочитать в первую очередь.
Рассказывая о других, Паустовский расскажет свою жизнь. Одесса. 1920 г. Голодно, холодно, безденежье. И выкручивайся как хочешь. И выкручивались. Голодные репортеры, журналисты, которые хотят работать способны на многое. Просто удивительную "аферу" провернули с информационным отделом. Красиво, нагло. По-одесски. И не удивительно, что именно Одессу Ильф и Петров выбрали для Остапа Бендера родиной. В другом месте просто не смог бы появиться такой виртуоз авантюр. Но пока на дворе 1920 год и Ильф пока еще не писатель, а электрик, монтер.
Голодное время. Фанерный лабиринт и листы денег. Да, зарплату давали листами, а уже на купюры режьте сами или дайте детям- пусть развлекутся. Основная еда - яичная каша, горелый хлеб и мидии. За воду тоже приходилось платить. А вот дрова - воровали.Всего не накупишься.
В то время в Одессе было более-менее спокойно - она была отрезана от войны. Но и спокойствие все равно было относительным.
Также Паустовский расскажет о своей работе в "Моряке". Наверное, рассказ о полотняных удостоверениях для меня стал самым неожиданным - не слышала раньше о таких удостоверениях. А еще о том, как в Одессе скрывали речь Ленина и как нагло украли набор из другой газеты.
А еще просто незабываемо написал о Бабеле. О том, как он пишет.Непростая судьба Бабеля, почти забытого.
Или о Блоке. О новости об его смерти...
Расскажет о своем отпуске в Овидиополе. И как неожиданно ему прямо на голову свалилась девочка Кира и как иногда трудно им пришлось. И как бывают добры люди.
Так и хочется написать здесь о каждом рассказе, истории хоть пару слов. Просто поразительно, как так можно писать?! Все знакомые слова, без наворотов и красивостей, а так проникновенно написано. Каждая строчка - прямо в сердце.
Красавица Одесса и бескрайнее синее море - они прекрасны и незабываемы. Эта книга пахнет солью, йодом и морем. Прекрасная книга.

Четвёртая часть «Повести о жизни» Константина Паустовского предлагает нам зрелый и стойкий взгляд на мир, окружавший автора. В отличие от предыдущих частей, здесь исчезает теплота семейных связей и глубокие интроспекции — романтика, некогда представляемая детской безмятежностью, обретает суровые и реалистичные черты. События, разворачивающиеся сто лет назад, описаны с поразительной ясностью и актуальностью. Язык Паустовского поражает своей выразительной простотой, благодаря чему чтение приносит истинное удовольствие.

Книга наполнена комическими моментами, что становится неожиданным и приятным открытием. Отсылки к произведениям Ильфа и Петрова, Булгакова создают атмосферу, насыщенную бюрократическим абсурдом и политическими конфликтами, и позволяют глубже осмыслить дух эпохи. Если в начале произведения ещё слышны отголоски радости, то к концу они становятся всё более редкими, уступая место доминирующему чувству отчаяния, реальность становится полной страданий: голода, холода и повседневных затруднений, и жестокая правда о человеческих мучениях вызывает сильные эмоциональные отклики. У персонажей Паустовского есть чему поучиться: прежде всего, радости жизни. Люди сталкивались с гораздо более сложными условиями жизни, чем те, в которых мы находимся сегодня, и создаётся ощущение, что они не жаловались на каждом шагу о том, как всё плохо, и что всё только ухудшится. Они просто жили своей жизнью в том времени и тех обстоятельствах, которые им были даны, и старались улучшить ситуацию, насколько могли.

Паустовский виртуозно переносит читателя в атмосферу своего произведения. Его стиль и ритм варьируются: иногда текст течёт плавно, словно величественная река, а порой ускоряется, увлекая за собой. Это непредсказуемое движение создаёт ощущение, будто сам становишься активным участником описываемых событий.

Мне нравится, как «Повесть о жизни» открывает интересные аспекты бытия в зарождающемся Советском Союзе. Удивительно, что в тот период ещё существовала возможность свободного самовыражения и писательства на разнообразные темы, а террор, который в дальнейшем обрушится на страну, оставался в тени. Книга ярко отображает значение литератора в советской действительности: ожидания от той эпохи, хоть и не оправдались, всё ещё были высокими. Судьбы друзей Паустовского, таких как Бабель, полны трагизма — его расстреляли, а творчество оказалось почти забытым. Тем не менее, в эпоху оттепели его талант вновь был признан, и работы вернулись в печать. К сожалению, Булгаков не имел такой же удачи — его произведения долгое время оставались в тени. С особым вниманием читала про Эдуарда Багрицкого, стихотворения которого очень люблю.

Несмотря на все испытания, «Время больших ожиданий» Константина Паустовского остаётся великолепным художественным произведением, которое продолжает вдохновлять и будить глубокие размышления.

Нет, ну мне реально в последнее время попадаются книги о предреволюционных и революционных событиях в Украине. Интересно, сколько мне еще предстоит прочитать о соседней стране? Вот и очередная, уже четвертая повесть Паустовского из "Книги о жизни" продолжает знакомить нас с жизнью в Одессе и Севастополе.

Напомню и повторю - все повести из "Книги о жизни" являются чистой воды автобиографией. Точнее чистейшей воды, незамутненной, родниковой, без примесей. Той, которую испив один раз, не забыть вовек. Вот и я в очередной раз покорен публицистическим стилем, простотой, образностью и выразительностью языка Паустовского.

На мой взгляд "Время больших перемен" интереснее трех предыдущих книг, хотя и те - самородки. Во-первых здесь наиболее близкая для меня тема. Паустовский стал сотрудником газеты, и не просто газеты, а портовой. Читай - производственной. Я сам почти всю жизнь работал в производственной журналистике, и мне было невероятно интересно узнать, как делалась такая газета едва ли не век назад. А это было невероятно, скажу я вам. Кругом разруха. Нормальной бумаги нет. Газету печатают на чайных бандеролях, и она пользуется бешеной популярностью.

Кроме полотняных удостоверений и бандерольной бумаги, у "Моряка" была еще третья особенность - множество преданных газете сотрудников, не получавших ни копейки гонорара. Они охотно довольствовались ничтожными выдачами натурой.

Выдавали все, что мог достать Кынти: твердую, как булыжник, синьку, кривые перламутровые пуговицы, заплесневелый кубанский табак, ржавую каменную соль (она тут же, в редакции, таяла, выпуская красный едкий тузлук) и обмотки из вельвета.

Да, это ведь удивительно - начало двадцатых. Очень сложная ситуация в стране. А Паустовский пишет об этом не скрывая правды, но все равно получается очень романтично, и невольно жалеешь, почему например в той редакции, где я сейчас работаю, нет таких заводил, нет столь энергичных людей, как в одесском "Моряке". И почему при достаточной свободе творчества и не сильно сжатой авторской позиции мы не можем сделать такую газету, которую как "Моряк" расхватывали в считанные часы, а то и минуты. Да, не постесняюсь - издание, где я имею честь работать, пользуется любовью и уважением среди обычных железнодорожников. Говорю честно без всяких украшательств. А вот ажиотажа нет. Чего нам не хватает? Голода? Трудностей? Дефицита бумаги? Или нехватки зарплаты?

Ой, свят-свят. Господи прости, сейчас накаркаю, типун мне на мой длинный язык и молотом по пальцам с клавиатурой вместе!

Да, история, как делали газету, как писали и о чем писали - это безумно интересно. Но не менее безумно - и рассказ об Одессе, ее непередаваемом быте, менталитете одесситов того времени. Я никогда не был в Одессе. Я никогда не был на море (финский залив в Питере не в счет). Но я словно лично знаком с одесситами, с украинцами и со старыми евреями, и кажется, иногда начинаю говорить их языком. Я словно побывал на море и померз с Паустовским от жесткого норда, вдохнул соленый воздух. Походил по базару, остался в дураках или сам кого-то надул.

Подлинное ощущение моря существует там, где морские запахи окрепли на длительной и чистой жаре. К примеру, в Ялте этих запахов почти нет. Там прибой пахнет размякшими окурками и мандариновыми корками, а не раскаленными каменными молами, старыми канатами, чебрецом, ржавыми минами образца 1912 года, валяющимися на берегу, пристанскими настилами, поседевшими от соли, и розовыми рыбачьими сетями.

Так морем пахнет только в таких портах, как Керчь, Новороссийск, Феодосия, Мариуполь или Скадовск.

Наконец в повестях Паустовского привлекает ненавязчивая философия. Она не давит, она не довлеет. Она тонка, и тем не менее ее нельзя не принять.

Так писал Паустовский, и я верю, что он не совершил меньше.

Тяжёлым было это время ожиданий для писателя и его окружения в те далёкие постреволюционные времена голода, холода и блокады, в котором оказалась Одесса - город, где он поселился на время, убегая из Киева от призыва в белый отряд. Мне тоже было тяжело, но одновременно и легко читать эту уже четвёртую часть "Повести о жизни". Нагнетание тяжёлой жизни увеличивало свой градус, как ни старался скрыть это Паустовский в своём простом и не очень эмоциональном повествовании. Но по-прежнему, каждое его предложение попадало в сердце.

Быть может, он позаимствовал эту манеру письма от Бабеля, который истязал себя чисткой текстов своих сочинений, изматывая себя до полусмерти, и делился своим взглядом на писательство с другом, Костей? Эта часть повести была просто поразительна для меня, потому что она приоткрывала некое таинство писательской кухни. Вычищать свой текст от ненужных эпитетов и метафор, которые опутывают читателя своими ненужными вязкими цепями, создавая некую ненужную субстанцию, в которой точность попадания сути сбивается и меняет восприятие. А уж как Бабель предостерегал от причастий и деепричастий! Я зачитывалась. Однако, с этим можно и поспорить. Я, например, люблю кружевной язык и получаю от него эстетическое удовольствие, поэтому при всей моей любви к Паустовскому, мне в такой подсушенной манере часто не хватает его личной эмоциональной наполненности. И всегда хочется его доспросить - а что Вы здесь почувствовали, а что здесь? Ну поделитесь, не жадничайте...

Я думаю, что время и место, где живёт писатель, имеет не последнее значение и всегда ложится некой тенью на творчество... Насколько я знаю людей прошлых поколений, многие из них стесняются собственной сентиментальности, мягкости, поэтической многословности и часто называют такие черты прекраснодушием, стыдясь их. Что ж, у всех свои причины окрашивать индивидуальность в личный неповторимый оттенок. А время, повторюсь, действительно было жёсткое. Нужно было как-то выживать в условиях голода и материальной скудности. Но при этом продолжать трудится, желать, мечтать, творить и верить в светлое будущее своей родины. И им всем это так или иначе удавалось, удивительно. Страна была разрушена, и сколько времени нужно было для восстановления? Только твоей собственной жизни всегда безразлично, она ведь идёт и жаждет...

И тут меня просто поражало, как молодой Паустовский умудрялся быть счастливым. И счастье ему часто приносило созерцание и уединение - та почва, где, я думаю, зарождалось писательство. Он ценил те минуты, когда можно было созерцать море, которое обожал всем сердцем. Однажды даже поселился в заброшенной даче и каждый день бродил в окрестностях, пропитываясь насквозь морским ароматом. Но это уединение таки нарушила маленькая девочка, о которой пришлось заботиться, как отцу. Это неповторимые строчки повести трогают до глубины души...

А также я очень впечатлена его путешествием в Севастополь на старом "Димитрии". Это жуткие несколько дней, когда шторм и скрип старого разваливающегося судна вызывают непрекращающийся страх смерти в ледяной пучине. Бунт на корабле, жуткие условия, и наконец голодный и холодный Севастополь с одной буханкой хлеба и несколькими стаканами козьего молока. Бесконечное недоедание вызывает в голове писателя даже некое помутнение в восприятии, которое выражается в опасном для жизни брождении по бандитским улицам Ялты, когда он в темноте натыкается на дом Чехова...

Конечно, я выделила самые запоминающиеся по эмоциональности эпизоды данной части - то, что отозвалось именно у меня и, наверное, надолго запомнится. Но ведь она пестрит и другими, не менее интересными одесскими событиями, связанными с работой в редакции "Моряка", вращением в литературном обществе той эпохи, продолжающейся послереволюционной борьбой среди населения. И такое отрывчатое изложение, часто свойственное именно биографиям, немного диссонирует с моим вкусом к тексту. Что ж... Хорошо, что у Паустовского я всегда могу найти своё, которого гораздо больше...

"В жизни мне пришлось много действовать. Действие все время передвигало жизнь из одного положения в другое, вело ее по разным руслам и поворачивало под разными, подчас причудливыми углами.
Но в этом не было ни суеты, ни лишних разговоров, ни беспорядочного общения с любыми людьми.
Наоборот, действие соединялось с жаждой наблюдений, разглядыванием жизни вблизи, как сквозь лупу, и стремлением придавать жизни (в своем воображении) гораздо больше поэтичности, чем это было на деле.
Я невольно подцвечивал и подсвечивал жизнь. Мне это нравилось. Она от этого наполнялась в моих глазах добавочной прелестью.
Даже если бы я очень захотел, то не мог бы уничтожить в себе это свойство, ставшее, как я понял потом, одной из основ писательской работы.Может быть, поэтому писательство сделалось для меня не только занятием, не только работой, а состоянием собственной жизни, внутренним моим состоянием. Я часто ловил себя на том, что живу как бы внутри романа или рассказа.
Вот это желание рассматривать жизнь сквозь увеличительное стекло сильно захватило меня в Одессе и было, безусловно, связано с шатанием по порту и с безмятежными часами, проведенными на Австрийском пляже."

"Время больших ожиданий" – это не просто хроника голодного и холодного времени, но и портрет эпохи, запечатленный сквозь призму личного восприятия. Паустовский умело сочетает бытовые зарисовки с размышлениями о литературе и искусстве, создавая многогранное полотно жизни. Одесса предстает городом контрастов, где на фоне всеобщей нищеты еще теплится культурная жизнь, где люди продолжают мечтать и творить, несмотря ни на что.

Особое внимание автор уделяет своим встречам с другими писателями, в частности, с Исааком Бабелем. Эти эпизоды наполнены теплотой и уважением к таланту коллеги. Паустовский не только восхищается мастерством Бабеля, но и пытается понять его творческий метод, его взгляд на мир. Это не просто портретные зарисовки, а попытка проникнуть в суть творческой личности.

Вопрос о достоверности некоторых эпизодов, безусловно, имеет право на существование. Мемуарная проза часто грешит субъективностью и вольным обращением с фактами. Однако, даже если какие-то истории и были приукрашены или придуманы, это не умаляет художественной ценности книги. Важно помнить, что "Время больших ожиданий" – это не документальная хроника, а художественное произведение, основанное на личных воспоминаниях.

В целом, "Время больших ожиданий" – это яркая и запоминающаяся книга, которая позволяет читателю окунуться в атмосферу Одессы 1920-х годов, почувствовать дыхание времени и прикоснуться к миру литературы и искусства. Несмотря на некоторые сомнения в достоверности отдельных эпизодов, книга оставляет глубокое впечатление и заставляет задуматься о ценности жизни и творчества.

Эта книга, из прочитанных четырех, оказалась для меня самой интересной. Нет, предыдущие три тоже были хороши, но здесь было всё так ярко, так пронзительно, что воображение поневоле рисовало яркие картины холодной зимы, страшного голода, настроения людей.
Я никогда не была в Одессе, но знаю что это очень колоритный город, и Паустовскому как нельзя лучше удалось передать этот колорит. Базар, где нужно тут же соглашаться на первую предложенную цену, иначе не увидишь ни денег, ни товара.
Среди голода и холода, среди неизвестности люди говорили о книгах, об искусстве, и это так трогательно.
Холодная, голодная, серая Одесса и в тяжёлый период жизни не потеряла своего юмора, смеха сквозь слезы. Тёща Бабеля наверно запомнится мне на долго:"Вы не хотите скушать яичко? Значит Вы не любите свою тёщу." Ну прелесть же)))

Четвертая часть воспоминаний Паустовского "Повесть о жизни"

Читала от начала до конца не отрываясь - это крайне редко бывает, обычно устаю от одной книги и через час-полтора переключаюсь на другую. Тут настолько захватывающе интересно, что я просто не могла оторваться.

Паустовский здесь в возрасте около тридцати лет попадает в Одессу и постепенно откочевывает дальше на юг, но подробно о кавказском периоде уже в пятой части. А в этой он проживает трудные, тяжелые годы 1920-21 в невыносимых условиях голода, холода и безденежья, постоянно балансируя на грани смерти.

Описания Одессы и ее окрестностей, крымских городов и берегов, встречи, сотрудничество и дружба с разными людьми, в том числе со многими будущими классиками русской советской литературы, которые были тогда такими голодными и холодными, как и сам Паустовский. Больше всего он пишет о Бабеле, как тот работал и жил, как он писал рассказы о Молдаванке и прочие "Одесские рассказы". Илью Ильфа он застал в Одессе электромонтером, который менял лампочки, пока было еще электричество - длинный тощий парень, очень медленно работавший и очень внимательно наблюдавший за всем окружающим. Эдуард Багрицкий читал стихи и они спорили ночи напролет о судьбах мира и о своих планах.

Совершенно авантюрная попытка спастись от голодной смерти путем невероятно наглого создания в каком-то учреждении с непроизносимой аббревиатурой-названием некого "Информационного отдела" обернулась долгой работой там - повезло.

А потом не менее случайно Паустовский попадает в сотрудники газеты "Моряк", которая стала важной вехой в его биографии.

Весь этот жизненный хаос читается как увлекательнейший роман приключений (и даже немного фантастики). Плюс великолепный язык и сама атмосфера тех лет и мест - и это бесподобно!

Необыкновенное удовольствие испытываешь от соприкосновения с творчеством мастера. Яркие, точные, метафоричные картины начала нового века возникают в четвёртой автобиографической повести К.Г. Паустовского. От страниц веет живой жизнью, звучит живой язык. Но только в четвёртой книге острее ощущается желание писателя сохранить каждый момент, удержать в памяти каждый прожитый день. И к концу книги нотки грусти всё громче и явственнее отдаются в сердце читателя.
«Время больших ожиданий» - то время становления молодой и дерзкой страны. И сколь ни печальными кажутся нам через столетие эти годы, у Паустовского явно слышится и читается оптимизм и светлая надежда. Человек наслаждается жизнью, общением с людьми. Он приветствует жизнь и в таком её проявлении, и это прекрасно. Портреты друзей, коллег, мимолётных знакомых написаны с поражающей точностью и неизменной любовью к людям. Больше всего в книге зарисовок о И. Бабеле, и ты понимаешь, как дорог автору этот человек, как многому он у него готов учиться. А за портретом Бабеля встаёт образ самого Паустовского – мудрого, спокойного, дружелюбного человека.
Конечно же, Одесса. Про этот приморский город не устаёшь читать никогда, а точно подмеченное Паустовским словцо, с юмором описанная та или иная ситуация делают образ Одессы ещё больше привлекательным. Рынок, Молдаванка, Дерибасовская, порт, тёмные улочки – экскурсия по Одессе сопровождается картинами разгула бандитов, грабежа обывателей, а также ощущением постоянного голода. Улицы пустынны, по ним бродят оборванцы в поисках еды, нет постоянного заработка, холод провоцирует на кражу дров. НО! Ни один эпизод книги, ни один из описанных происшествий не создают в твоей голове чувства безысходности, ощущения того, что мир катится в пропасть. Повторюсь, у Паустовского всегда и во всём присутствует светлая надежда: мир меняется, и эти перемены к лучшему.
И очень много в этой книге моря. Возможно, мой сухопутный отпуск дал о себе знать, но в четвёртой книге как никогда практически за каждой строчкой слышался шум моря. Я вдыхала его солёный запах, засыпала под спокойный шум прибоя, не могла заснуть от оглушающего грохота штормовых волн. Море было везде, море было разное. А поскольку К.Г. Паустовский умет обращаться с языком, со словами, поскольку ему дан талан видеть и описывать увиденное, читать книгу было необыкновенным наслаждением.

Об истории родной Одессы, о городских достопримечательностях нам рассказывали ещё в школе. Тогда все эти рассказы казались до зевоты скучными, далёкими. Подумаешь, Оперный, потёмкинская лестница, Приморский бульвар, 411-я батарея... Всё это привычно, исхожено, и гораздо интереснее пройтись по всем этим местам, чем что-то о них слушать. Казалось, в каждом городе что-то подобное есть, а ещё почему-то было ощущение, что вся эта красота существовала всегда, при чём это ощущение каким-то образом мирно уживалось в голове с историческими датами.

Я не заметила, в какой момент к чувству сопричастности к родным местам присоединилось чувство сопричастности к их истории. Видимо, это случилось постепенно. В истории города я по прежнему не особо сильна, но периодически читаю в интернетах о каких-то местных знаменитостях или пытаюсь проследить историю названий, а ещё перестала проходить мимо произведений, в которых Одесса фигурирует. Я не ищу их намеренно, но в ленте цепляюсь за них.

Эта книга пришлась очень вовремя. Если раньше интерес к теме слабо тлел, то сейчас он, можно сказать, разгорается. Наконец-то до меня окончательно дошло, что город раньше был совсем другим. Конечно, я знала, что район, в котором я живу, и тот, в котором была школа, были выстроены уже при советской власти. Но, признаюсь со стыдом, мне и в голову не приходило, что Фонтан был дачной зоной и концом географии. Что концом географии, лежащим за чертой города, была даже шумная сегодня, обласканная пляжными туристами и любителями ночных клубов Аркадия.

Как меня и предупреждала Adamovorebro , послереволюционная Одесса во время чтения раскрылась передо мной во всех своих красках, звуках и запахах. Неповторимый колорит многонационального города пропитывает каждую главу. И хоть Одесса по-прежнему многонациональна, ярка и легкомысленна, это уже совсем другой мир. Евреев осталось совсем немного, а они, на мой взгляд, задавали общую тональность одесской симфонии. Молдаванка уже не так стремна. Впрочем, жители Слободки и поныне утверждают обратное, а самое смешное, что жители Молдаванки опасаются Слободки, считая её самым стрёмным в городе районом. Кроме того, глобализация поставила своё клеймо, и сидим мы не по Гамбринусам, а по Мак-дональдсам, Сушивокам и прочим драйв-пиццам. Кстати, насчёт Гамбринуса, я была поражена, узнав, что куприновский Сашка-музыкант реально существовал, а Константин Паустовский присутствовал на его многолюдных похоронах.

Жители той, послереволюционной Одессы голодали, холодали и ходили в обносках. У нас сегодня есть самое необходимое и даже сверх того, не смотря на кризис. Но я чувствую себя в проигрыше по отношению к тем людям. У них была общая цель, общая надежда и оптимизм. Почему-то у меня с каждым днём всё меньше этой роскоши, почему-то, не смотря на старание медиа и прочих пропаганд, вокруг меня не звенит воздух от больших ожиданий и предчувствия настоящих перемен. И ещё, мне очень жаль, что лишения тех людей, в итоге, смысла тоже не имели, что подобное можно сказать о всех постреволюционных страданиях в истории.

Осознавая, как изменился мой город за эти почти что сто лет, мне всё же было приятно думать, что какие-то вещи остались и долго ещё останутся неизменными. Всё также будут каждый год цвести акации, и ветер, впитавший в себя этот головокружительный аромат, будет сносить крыши всех мастей и возрастов. Каждый год зима будет тёплой, а снег долгожданным и неожиданным одновременно. Лето будет таким жарким, что захочется застрелиться или остановить время. И море, конечно, будет тоже, как Альфа и Омега местного масштаба.

P. S.: Прикольный тест на тему выявления настоящих одесситов.

Прошло чуть менее ста лет со времени описываемых в повести событий, а насколько изменилось все... И люди, и понятие ценностей, и восприятие окружающего. Хотя люди пожалуй остались те же.
Но как же невыносимо страшно жилось, и как это проникновенно и нестрашно описано в книге. Читая можно прочувствовать все - и пронизывающую "нордическую" зиму, голодные стальные одесские будни, и лето, согретое теплым воздухом моря и солнечным светом... Впечатлило: Чудовищный голод, холод - а люди рассуждают о книгах, о стихах, о вечном поиске совершенства.
И жизнь, и смерть, и отчаянные поступки, и неожиданная человечность и бескорыстие, и странный овощной чай, и сорок бычков-рыбок, и соль из ружья по ворам. А деньги, которые нужно было резать самим на купюры, да еще вытирать об стенку дабы не перепачкаться краской. А сколько теперь уже привычных жаргонных словечек и выражений.
Когда мы "вместе" с Константином попали на заброшенную дачу у моря, в летний отпуск - я ему прямо таки завидовала, всей той "Робинзонаде", тишине, свету, морю и безмятежному покою ничем не обремененного отдыха.
Бунин, Гиляровский сменились иными известными лицами. Поневоле думаешь "вот времена были, какие люди запросто по улицам встречались". Но наверняка такие есть и сейчас, просто нужно уметь их замечать, помнить и наблюдать. Жить "наружу", не погружаясь только в свой внутренний мир.
Пугающее время, безпросветное, но написано в чарующей ностальгией по молодости и надеждам на лучший мир.
Великолепная светлая книга.