Цитаты из книги Тощие ножки и не только

Степень упорядоченности, какую ищут для себя в жизни люди, всегда находится в прямой зависимости от количества хаоса, царящего у них внутри.

- ... лицезрение чуда - слишком тяжкое испытание для людей. Для этого они слишком хрупки и нежны.

• Что верно, то верно. Две тысячи лет назад одна девственница произвела на свет ребенка. С тех пор люди никак не могут опомниться.

Жизнь слишком серьезная штука, чтобы относится к ней на полном серьезе.

Один выдающийся социолог предложил награду в десять тысяч долларов любому, кто отыщет для него хотя бы одного-единственного ленивого муравья. И надо сказать, что муравей того стоил бы, поскольку продемонстрировал бы нам, что в нашем негласном, но отчаянном соревновании с насекомыми у нас еще осталась слабая надежда на победу – по крайней мере у японцев.

Ад - это когда человек боится всего на свете. Рай - когда он не дает себя запугать.

Если вредность - это черта бесчувственных, то ворчливость - неудовлетворенных.

- ...когда-то мне казалось, что художник должен непременно сойти с ума, если он хочет создать прекрасное произведение, которое бы помогло обществу сохранить способность здраво мыслить. В наши дни художники нарочно творят уродливые произведения, которые призваны отражать общество, а не вдохновлять его. И теперь я считаю, что все мы чокнутые, чокнутые крысы, бегающие туда-сюда по вонючему, продажному нужнику.

Политические убеждения разъедают мораль, а религиозные - разум.

Окуните ломтик хлеба во взбитое яйцо. Это сентябрь - золотистый, мягкий и липкий. Пожарьте хлеб - и вы получите октябрь. Он вкусней, суше, с румяной корочкой. Так вот день, о котором идет речь, пришелся как раз на середину поджаривания тоста. В воздухе попахивает холодным джемом.

...по сравнению со СПИДом тщеславие не такая уж страшная вещь. Однако намного хуже, чем корь.

В кишащем привидениями доме жизни искусство - единственная ступенька лестницы, которая не скрипит.

Художники никогда не приступают к работе, намереваясь создать нечто, «исполненное смысла». А если и приступают, то их чаще всего ждет провал.

Произведения Гойи производят такое мощное впечатление потому, что у него мощная техника. И это ему помогло. Плохой художник, взявшись живописать ужасы войны, сам, на мой взгляд, совершает не меньшее преступление. Или взять, к примеру, Рубенса, его пышные, розовые, радостные телеса. Разве это не протест против войны? Разве их смысл отличен от кровавого месива тел Гойи? Рубенс говорит жизни «Да!». И мне кажется, что любой, кто говорит жизни «Да!», автоматически говорит «Нет!» войне.

Хороший художник творит искусство, потому что не может иначе – даже если сам подчас не понимает что и как, пока работа не завершена.

Мировой лидер, который убежден в том, что жизнь – это лишь пробное испытание перед более ценной и аутентичной загробной жизнью, в меньшей степени подвержен сомнениям и легко решится на ядерный холокост. Политик или монополист, уверенный, что Верховный Судия прилетит к нему едва ли не следующим рейсом из Иерусалима, не станет забивать себе голову по поводу загрязнения океанов или уничтожения лесов.

Религия – вот основной источник человеческих страданий. Она не просто опиум для народа, она для него цианистый калий.

За какие же такие прегрешения Иезавель заслужила звание коварной блудницы? В Музее Славы Стерв ей был отведен отдельный зал, если не целое крыло. Неужели только за то, что вдовая царица сделала себе прическу и воспользовалась косметикой? Неужели только за то, что она выглянула в окно пококетничать с мятежным воином? Строила ему глазки? Даже если и так, разве это повод, чтобы ославить ее на целых три тысячелетия? Разве заслужила она трехтысячелетнее бичевание?

Подобно языку неоновой лисицы, слизывающей перемолотые кости космических цыплят, солнце слизывало лёгкий снежок, что за ночь припорошил землю.