Цитаты из книги Гигиена убийцы

— Очень интересная лекция, господин Тах, но я должна вам напомнить, что речь идет об убийстве, а не о литературе.

— Есть разница?

— Я думаю, та же, что между судом присяжных и Французской академией.

— Между судом присяжных и Французской академией нет никакой разницы.

Нобелевские лауреаты мира часто бывают убийцами, а Нобелевские лауреаты по литературе — убийцы всегда.

Так вот, я покопалась в вашем прошлом, не спросив на это вашего разрешения, — потому что вы бы мне его не дали.

— Браво. Мне нравятся люди, умеющие так беззастенчиво лгать.

— Сожалею, но это правда. Я читала все ваши книги.

Верно, Нобелевский комитет в полном составе перегрелся на солнце в тот день, когда присудил вам премию.

— Вот тут мы с вами согласны. Эта премия — величайшее в мире недоразумение. Удостоить меня этой награды в области литературы — все равно что присудить Нобелевскую премию мира Саддаму Хуссейну.

— Все же, господин Тах, это нельзя сравнивать. Что бы вы сказали, вздумай я сравнить вас с телячьим языком?

— Я был бы польщен: это объедение.

Вы приводите аргумент вроде «честными бывают даже сутенеры» — как будто есть противоречие между понятиями «гомосексуалист» и «выдающийся».

— Нет, что вы! Я просто хочу, чтобы мы с вами хоть мало-мальски поняли друг друга.

— Ясно, этого я и боялся.

— Не грешите ли вы стихийным антикоммунизмом, господин Тах?

— Не страдаете ли вы преждевременным семяизвержением, господин журналист?

— При чем здесь это?

— Я тоже думаю, что ни при чем.

— Значит, для вас работа писателя — не отвечать на вопросы?

— Вот именно.

— А Сартр?

— Что — Сартр?

— Он-то ведь отвечал на вопросы.

— Ну и что?

— Это противоречит вашему определению.

— Никоим образом — напротив, это его подтверждает.

— Вы хотите сказать, что Сартр — не писатель?

— А вы этого не знали?

И живу-то один не столько из любви к уединению, сколько из ненависти к роду человеческому. Можете написать в вашей газетенке, что я законченный мизантроп.

— Нет? Вы разошлись миллионными тиражами от Парижа до самого Китая, и это не навело вас на размышления?

— Оружейные заводы продают по всему миру тысячи ракет ежедневно, и это никого не наводит на размышления.

— Конечно, добрые побуждения были не единственным резоном. Взять, например, безбрачие: ни для кого не секрет, что я абсолютно равнодушен к сексу. Однако я мог бы и жениться — хотя бы ради того, чтобы отравить жизнь моей половине. Но нет — вот тут-то и проявляется моя доброта: я не женился и тем избавил несчастную от горькой участи.

— В вашем произведении действительно есть определенная рвотная эстетика…

— Рвотная эстетика! Нет, я сейчас зарыдаю!

— Ну что, война началась?

— Нет еще.

— А скоро она начнется?

— Вы так говорите, будто надеетесь на это.

— Терпеть не могу, когда не держат обещаний.

Тем более что вы захлопнули книгу, не дочитав до десятой страницы: это говорит о силе характера, какой я никогда не обладал.

— Вы чувствуете свою причастность к кризису в Персидском заливе?

— До такой степени, что выпью «Александр» без масла.

— Я и не страдаю. Страдание — это для других, для тех, кто меня видит.

— Как, вы смотрите телевизор? Неужели?

— Рекламу, только рекламу, просто обожаю.

— И больше ничего?

— Нет, за исключением рекламы, я телевидение не люблю.