Игра вслепую

Загесса презрительно фыркнул:

— Эта тварь пообещает вам всё что угодно, пока вы не отвернётесь.

— Ещё одна провокация, Загесса, и я отвернусь, — невозмутимо пообещал ему Андерсен.

Никто не должен знать, что тебе больно. И все фокусы обязаны выглядеть легко и непринуждённо, потому что никто не пойдёт смотреть на неуклюжего фокусника.

Цены на реквизит остаются в прейскуранте. Зрителям ни к чему знать.

Чего это стоит.

Сидеть. Улыбаться. Быть мерзавцем.

Через двое суток и ещё пять часов после того, как Форкс покинула «Хаос», «Буря» подала на капитанский мостик запрос о стыковке. На запрос капитан ответил лично. Он был улыбчив, небрежен и похож на психа — как обычно.

— Я хочу «Хаос», — Уоррен хмыкнул, и с его сигареты осыпался пепел.

— Ты, друг мой, мог бы взять десять «Хаосов», денег бы тебе хватило.

— Что, если я хочу твой?

— Ты никогда его не получишь. Потому что он мой, мой, и только мой. «Хаос» — это железо, пластик и стекло. Корабль Хаотика Сида. Я могу взять сиденье с унитаза, построить вокруг него новый эсминец, и это будет «Хаос». А могу дать тебе ключи, и это не будет «Хаос».

— Знаешь, — невинно сказал Сид, отступая на пару шагов и оглядывая Слейтера с головы до ног. — Всегда любил наказания. Тот, кто их придумал, был настоящий гений. Догадываешься почему?

— Нет.

— Искупление, — пояснил Сид. — После наказания всё снова может быть хорошо, и никто ни перед кем не виноват.

Люди теряют и начинают заново, находят в себе силы жить и создавать для себя место в мире — люди, которых Слейтер всегда считал слабыми, хаотичными и хрупкими. Значит, это возможно.

— Не бойся, душа моя. Ты же знаешь, я режиссирую фарсы, а не трагедии. Во время съёмок ни одно животное не пострадает.

— Что насчёт самого режиссёра?

— Кому какое дело до режиссёра? Никто не читает его имя в титрах.

— Внешность обманчива, — резко ответил Ламия. — Если биостул вырастили в форме человека ипозволили ему мыслить — это ещё не делает его человеком.

— Я не расист, — печально признал Сид. — Если стул обладает сознанием и может говорить, я не откажусь послушать.

— Леон, Леон, — печально покачал головой Сид. — Один из нас психопат. Это не ты.

—  Кстати, Леон, знакомься заново. Бель Форкс. Мой первый помощник. Душа компании и мозг корабля. Уверен, вы поладите.

— Всегда мечтала ладить с опасными модифицированными особями, которых мы украли из естественной среды обитания, — сухо отозвалась Форкс.

— Девочка моя, нет ничего второстепенного в нашем лучшем из миров. Кроме чувств моих бедных подчинённых.

Люди умеют так тоже. Они входят в контакт и меняют друг от друга — они заражаются жестами и мыслями, идеями и привычками.

Одни из них меняются вместе. Другие оказываются несовместимы системами. Третьи меняют под себя.

Я так долго таскал его за собой на поводке, что так и не понял — нельзя привязать кого-то к себе и не привязать себя к нему.

Так вот, Алекс, знаешь, самое интересное всегда остаётся за кулисами. Наверху драки и пари, погони и стычки, вражда и дружба. А под ними долгий расчёт, и все те шаги, что привели нас наверх.

Месть — это просто реакция на боль, но вот незадача, от боли она не лечит.

— Ты всегда понимал меня с полуслова, Алекс.

— Я начал понимать тебя с полуслова три года назад. Первые четыре я думал, что у тебя в голове генератор случайных фраз.

— Нас успокаивает мысль, что если мы не можем в чём-то быть лучшими, то, по крайней мере, можем быть хуже всех. Людям приятно видеть в себе монстров.

— Почему? — спросил Лагатт, чувствуя, как пересыхает в горле.

— Монстры не боятся других монстров. Если ты объект страха, проще убедить себя не бояться. Если ты причинил кому-то боль, проще смириться с тем, что её причиняют тебе.

— Но раз уж мы заговорили о животных, лучше бы ты был котиком.

— Лучше бы вы оба были овощами, — вмешался Загесса презрительно.

Наш главный объединяющий элемент — мы оба ублюдки. Главное различие — в том, что я не настолько.