Игра вслепую

— Знаешь, что самое гадкое? Безысходность есть во всех. С первого до последнего человека, даже в детях, если они не совсем грудные младенцы. Стоит только один раз потерять что-то насовсем, и... Это даже не чувство, его никто не осознаёт. Это как привкус, отовсюду, от всех, и иногда мне кажется, что я захлебнусь.

— Кайссер, я полагаю? Мы торопимся.

— Не стоит, — Кайссер тонко улыбнулся, поправляя очки, добавил словно одному ему понятную шутку. — А то успеете.

— Я нахожу отвратительной твою привычку манипулировать людьми, — поморщившись, сообщил Ламия.

— Никогда этого не делал. Я манипулируюсобытиями, а с собой люди справляются сами.

Время удивительная штука, правда? Его так легко и приятно тратить, если слишком страшно сделать необходимый шаг.

Слёзы, Леон, отличная штука, почти как насилие, только без насилия — ты выворачиваешь себя наизнанку, и всё заканчивается.

Дерри помолчал, прежде чем продолжать:

— Я сказал это, чтобы тебе было плохо.

— Так и вышло. Всё-таки ты действительно мой сын. Не улыбайся, парень, это не был комплимент.

— Надеюсь, моя прекрасная, продолжать драку мы не будем. Думаю, Алексу это не понравится.

— Напротив, — легко отозвался Андерсен. — Вид того, как тебя бьёт женщина, вызывает у меня чувство глубокого удовлетворения.

— Ты украл меня и едва не лишил рассудка, — сухо напомнил Загесса.

— Ты всё ещё злишься на такие мелочи? — притворно удивился Хаотик.

— Чёрт, Алекс, если я попрошу тебя мне врезать, что ты ответишь?

— Что не нанимался решать твои личные проблемы. Тебе придётся найти другой способ почувствовать себя лучше.

— Люди привыкают друг к другу, притягиваются. Ты подаёшь руку, и сам не замечаешь, как оказываешься пришит к кому-то промышленными тросами. В этом лучшем из миров нельзя даже просто дышать, чтобы не связаться с кем-нибудь.

— Мм, Леон, обожаю, когда ты гладишь меня по чувству значимости. Сделай так ещё.

Конечно, она подождёт. Реальность отлично умеет ждать, и ещё лучше поджидать за углом.

— Как люди справляются со всем этим?

[...]

Слейтер пытался представить, что пришлось пережить Ламии. Как это — намеренно сделать больно кому-то, кто стал дорог?

[...]

— Никак, — ответил Ламия, должно быть, одновременно на его вопрос и на его мысли. — Люди не справляются. Мы просто живём дальше с тем, что сделали.

— Это не настоящее, — устало сказал он, наконец, когда мир перестал расслаиваться на свои и чужие чувства. И они с Сидом остались в относительной тишине.

— Конечно нет, падре. Конечно нет, но иногда фальшивые вещи совсем не слабее настоящих.

Раньше, когда люди ещё не разучились снимать кино, и герой приходил сообщить о смерти родственникам, режиссёры выключали его голос. Всё понятно и без него, по взглядам. Да, когда-то умели снимать кино и понимали, что для каких-то новостей не бывает подходящих слов.

Что-то проигрывая, что-то приобретаешь.

Это «приобретаешь» неизбежно правит миром.

Вопрос в том, чтобы вовремя угадывать кто, что и как надеется приобрести.

— Что ты собираешься делать?

Сид кривовато усмехнулся:

— То, что любой мужчина делает в безвыходной ситуации. Я собираюсь звонить своей бывшей.

— Знаете, Александр, иногда я жалею, что телепат из нас не вы, — останавливаясь у одной из дверей в пустом коридоре, сказал он. — Вера не позволяет мне сквернословить вслух, но прямо сейчас я думаю о вас несколько очень... неприятных слов.