Тропик Козерога

Тем временем
сама земля вращалась, и Гровер знал, что она вращается, и что он вращается
вместе с ней. Но движется ли она куда-нибудь? Гровер, несомненно, задавал
себе этот вопрос и, вне всякого сомнения, отвечал на него так: земля никуда
не движется. Тогда кто сказал, что мы должны куда-то двигаться? Гровер
заинтересовался этим, а также тем, куда все направляют свои стопы, и,
странная вещь, оказалось, что хотя все и движутся каждый к своей цели --
никто не остановится и не задумается, что неизбежная цель для всех одна:
могила. Это озадачило Гровера, поскольку никто не мог убедить его, что
смерть не является неизбежностью, в то время как любой мог убедить кого
угодно, что все другие назначения неопределены. Убежденный в непреложной
неизбежности смерти, Гровер вдруг стал потрясающе преисполнен жизни. Впервые
он начал жить, и притом перестал думать о своей хромоте.

у него не было вовсе никакой теории, лишь
проникновение в самую суть вещей и, в свете каждого нового откровения, жизнь
с минимумом разногласий между открывшейся ему истиной и иллюстрацией этой истины в действии. Естественно, его поведение
казалось окружающим странным. Однако оно не казалось странным тем, кто знал
его на Западном побережье, где он, по его словам, чувствовал себя как рыба в
воде. Видимо, там к нему относились словно к высшему существу, прислушиваясь
к его речам с крайним уважением, почти с трепетом.

Чудо и тайна жизни -- все это задушили в нас, когда мы стали
ответственными членами общества! До тех пор, пока нам не пришлось работать,
мир был очень маленьким, мы жили на опушке мира, на самой границе
неведомого. На что уж мал мир древних греков, а и то он был достаточно
глубок, чтобы предстать перед нами во всем разнообразии приключений и
теорий. И не так уж мал, поскольку таил неограниченные возможности. Я ничего
не выиграл, когда раздвинулся мой мир; напротив, я многое потерял. Мне
хочется становиться все более и более ребенком и выйти за границы детства в
противоположном направлении. Мне хочется идти точно против нормальной линии
развития, вступить в суперинфантильную область бытия, которая будет безумной
и хаотичной, но не такой безумной и хаотичной, как мир вокруг меня. Я
побывал в обличий взрослого, отца, ответственного члена общества. Я
зарабатывал свой хлеб насущный. Я приспособился к миру, не отвечающему моим
устремлениям, Я хочу вырваться из этого раздвинувшегося мира и вновь стать
на границе неведомого мира, который повергнет в тень тот бледный,
односторонний мир. Я хочу уйти от ответственности отцовства к
безответственности неподначального человека, которого нельзя ни принудить,
ни обольстить, ни уговорить, ни подкупить, ни оклеветать.

Как существо из плоти и крови, я каждый день спускаюсь, чтобы стать
бесплотным, бескровным городом, чье совершенство есть сумма всей логики,
несущей смерть мечте. Я сражаюсь против смерти океана, в котором моя
собственная смерть -- исчезающе малая капля. Чтобы поднять мою личную жизнь
хотя бы на долю дюйма над затягивающим в себя морем смерти, я должен иметь
веру сильнее, чем Христова, стать мудрее величайшего из пророков. Мне надо
иметь способность и терпение сформулировать то, что не содержится в языке
нашего времени, ибо то, что сейчас понятно, лишено смысла. Мне не нужны
глаза, ибо они дают лишь образ познанного. Все мое тело должно стать
неизменным пучком света, движущимся с величайшей быстротой, неостановимым,
не оглядывающимся назад, неистощимым. Город растет, будто раковая опухоль; я
должен расти как солнце. Городу вечно чего-нибудь недостает; он --
ненасытная белая вошь, которая должна рано или поздно умереть от истощения.
Я обязан уморить голодом эту белую вошь, которая меня пожирает. Я должен
умереть как город для того чтобы опять стать человеком. Поэтому я затыкаю
уши, глаза, рот.