Времена

• Видите, профессор, вот ваша область, естествознание, она такая, ну, безошибочная, что ли. А философия ведь даже и не наука, хотя и зовется наукой наук. Ее рождает роскошь жизни . или усталость от жизни. Она пирожное. И еще она - насмешка. И еще она - уход. Жизнь же сейчас такова, что если от нее отойдешь на минуту,- она от тебя уйдет на дни. Кто хочет выжить, тот должен за нее цепляться, за жизнь, карабкаться, других с подножки сшибать,- как в трамвае. - Тоже и это - философия,- сказал профессор.

Стена против стены стояли две братские армии, и у каждой была своя
правда и своя честь. Правда тех, кто считал и родину, и революцию поруганным
новым деспотизмом и новым, лишь в иной цвет перекрашенным насилием,- и
правда тех, кто иначе понимал родину и иначе ценил революцию и кто видел их
поругание не в похабном мире с немцами, а в обмане народных надежд.
Бесчестен был бы народ, если бы он не выдвинул защитников идеи родины
культурной, идеи нации, держащей данное слово, идеи длительного подвига и
воспитанной человечности.
Бездарен был бы народ, который в момент решения векового спора не
сделал бы опыта полного сокрушения старых и ненавистных идолов, полного
пересоздания быта, идеологий, экономических отношений и всего социального
уклада.
Были герои и там и тут; и чистые сердца тоже, и жертвы, и подвиги, и
ожесточение, и высокая, внекнижная человечность, и животное зверство, и
страх, и разочарование, и сила, и слабость, и тупое отчаяние.
Было бы слишком просто и для живых людей и для истории, если бы правда
была лишь одна и билась лишь с кривдой: но были и бились между собой две
правды и две чести,- и поле битвы усеяли трупами лучших и честнейших.

С пулеметным треском катилась волна ненависти, смерти, а то и просто озорства и охальства, и все за свободу, и все за свободу, а в чем свобода? Боятся, стращают - и в ужасе вцепляются друг в друга. Посадить их за один стол, за один горшок щей, - все будут одинаковы, и в мыслях, и в желаниях, и с лица. Почему одни тут, а другие там? Как сами себя отличают? Отличают ли? Почему Иван против Ивана? И на могилах их вырастет одна трава. И солнце светит им одно, и дождик один-единственный всех мочит. Непонятно. А непонятное - смута и грех.

- Мне? Я все-таки думаю, что всего важнее для меня было бы иногда видеть рядом простого и здорового духом человека, по возможности не философа, но и не раешника.

• А это не слишком зло, Татьяна Михайловна?
• Нет. Я вообще незлая, вы это сами признали. Но я хочу воздуха, а не какой-то беспросветной тюрьмы, куда вас всех тянут и куда вы меня тоже хотите упрятать.
• Кто же вас…

• Мне, Алексей Дмитрич, двадцать лет, вы думаете, мне приятно вечно слышать панихидное нытье, злые слова? И главное, все время о себе, все – вокруг себя и для себя, и все такие, даже самые лучшие.

"В сущности,- думал Астафьев,- мне глубоко чужды всякие контрреволюционные мечтания. Я презирал бы народ, если бы он не сделал того, что сделал,- остановился бы на полпути и позволил ученым болтунам остричь Россию под английскую гребенку: парламент, вежливая полиция, причесанная ложь. И все-таки Брикман прав: я враг его и их. Ведь все равно, кто будет душить свободную мысль: невежественная или просвещенная рука, и будет, конечно, душить "во имя свободы" и от имени народа. А впрочем,- все это скучно".