Эликсир долголетия

Чем дольше он жил, тем больше во всем сомневался.
Изучая людей, он видел, что часто храбрость - не что иное, как
безрассудство, благоразумие - трусость, великодушие - хитрость;
справедливость - преступление, доброта - простоватость, честность -
предусмотрительность; люди действительно честные, добрые, справедливые,
великодушные, рассудительные и храбрые, словно по воле какого-то рока,
нисколько не пользовались уважением.

В женщинах он любил только женщину, и ирония стала его обычной манерой.

Старинные часы вернее, чем он, исполняли свой долг по отношению к Бартоломео. Их механизм состоял из деревяшек, блоков, веревок и колесиков, а в Дон Хуане был механизм, именуемый «человеческое сердце».

Он закрыл отцу веки; так закрывают ставни, если они стучат на ветру в осеннюю ночь.

Он умер, умер, потеряв свою единственную, последнюю иллюзию. Ища убежище в сердце сына, он обрел могилу глубже той, которую выкапывают для покойников. И вот ужас разметал его волосы, а глаза, казалось, говорили. То был отец, в ярости взывавший из гробницы, чтобы потребовать у бога отмщения!

— Я не сержусь на тебя, дитя мое. —
От этих нежных слов не по себе стало Дон Хуану, который не мог простить отцу его разящей, как кинжал, доброты.

Смерть столь же прихотлива, как своенравная блудница; но смерть более верпа и еще никого не обманула.

Нас нежно любят только женщины, на которых мы мало обращаем внимания.

Смерть столь же прихотлива, как своенравная блудница; но смерть более верна и еще никого не обманула.

Несовместимы две столь великие власти, как власть дьявола и бога…

Нет, он постиг смысл бытия! — так обезьяна хватает кокосовый орех и без промедления ловко освобождает плод от грубой шелухи, чтобы заняться сладкой мякотью. Поэзия и высшие восторги страсти были уже не для него.

Он стал исследовать людей и вещи, чтобы раз и навсегда разделаться с прошлым  — о котором представление дает история, с настоящим — образ которого дает закон, с будущим — тайну которого открывают религии. Душу и материю бросил он в тигель, ничего в нем не обнаружил и с тех пор сделался истинным дон Хуаном!

Полное спокойствие он обрел лишь в тот день, когда статуя отца, склонившая колена перед изображением Религии, огромной тяжестью надавила на могилу, где сын похоронил единственный укор совести, тревоживший его сердце в минуты телесной усталости.

Потом, собрав в себе все мужество, необходимое для подлости...

Советчиками его сделались скопленные отцом сокровища, душа его была полна ужасающего эгоизма.

— О! — воскликнул Дон Хуан. — Я отдал бы часть своей собственной жизни, только бы вам вернуть жизнь!
«Что мне стоит это сказать! — подумал расточитель. — Ведь это все равно, что дарить любовнице целый мир!»

Он вновь обретал в себе сыновнюю почтительность, как вор готовится стать честным человеком, когда предвидит возможность пожить на припрятанные миллионы.

Мысленно восстанавливая картины юных своих годов, Дои Хуан пришел к выводу, что доброта его отца безупречна. И чувствуя, пока он шел по галерее, как в глубине сердца рождаются угрызения совести, он почти прощал отцу, что тот зажился на свете.

с отеческой любовью взирая на блистательную жизнь сына, он забывал о своей дряхлости.

...Однако уже измялись, и глаза стали шалыми, — опьянели уже и сандалии, как выражается Рабле.