Невинный

Я — путешественник во времени.
Это не шутка, а скорее, грустная правда. В это трудно поверить, и ты, мой дорогой читатель, быть может удивишься, что я сейчас нахожусь в 1892 г., в богом забытой деревеньке на юге Абруццо, в Италии.
Как так вышло? Всё началось с детства: когда мне было 5 лет, я чудом не погиб, и с тех пор у меня появился дар: путешественника во времени.
Я играл в прятки с котом. Спрятался в бабушкин, нарниев шкаф, герметичный и душный, как чужой сон, которому начинают снится кошмары.
Спасли меня через несколько часов: я лежал (сидя), на подушке, словно бы набитой перьями моих крыльев. Я был без сознания и весь бледный.
Спас меня — Барсик: словно ласковый и чуточку пьяный вор-домушник, он отчаянно ломился всеми четырьмя лапками ко мне и ревел, как комнатный лев: бабушка мирно спала и ей, должно быть, снился цветущий парк, её первый поцелуй, и.. странный, крылатый мальчик на лавочке, кормящий с рук — ласковых львов, словно голубей.

У взрослых тоже есть такой нарниев шкафчик, называется он — книга.
Там тоже можно пропасть с головой, на пару дней и ночей, и тебя быть может будут искать родные и друзья..
И, что самое страшное, в этом шкафчике, тоже можно — умереть.
Аннунцио написал чудовищно-прекрасный роман, со своими фавнами и львами.
Не знаю, как у него так получилось: в романе соединились нежнейший лиризм Тургенева, и мрачнейшие трущобы души человеческой а-ля Достоевский.
Вышел, эдакий Джекил и Мистер Хайд от искусства, словно на вечеринке, Достоевский случайно принял.. ЛСД, и нежно сошёл с ума, называя себя — Иваном, и даже — Львом Михайловичем Толстым, и ночью он убежал бы с вечеринки, босиком, словно Толстой из Ясной поляны.. с очаровательной смуглой женщиной, (ах, эти милые глаза, чуточку разного цвета.. они свели с ума Достоевского!).

Кто-то из читателей рецензии, быть может робко спросит: Саша.. а почему вы решили, что вы путешественник во времени? Где доказательства?
И тут, я, с весёлым энтузиазмом сумасшедшего, достаю из кармана.. кролика.
Шутка. Но согласитесь, если бы я так сделал на приёме у психотерапевта, то вышло бы просто чудесно.
Нет, я достаю из кармана… горсточку белых цветов, осыпавшихся с веточки вяза, мимо которого, в ту ночь, с вечеринки убегали Достоевский и  московская, смуглая красавица.
Шучу. Снова. Всё гораздо серьёзней.

Шутки и кроликов — в сторону (вот тут бы и правда, достать кролика из внутреннего кармана пиджака: вот бы читатели удивились. Послышался быть может, робкий хлопок аплодисментов, и быть может мило улыбнулась бы одна прекрасная женщина в Москве. Или.. мой психотерапевт, читающая эти строки).
Так вот, я уверен, что если однажды будет изобретена машина времени, то путешествовать будет не человек, а — его чувства, как бы просыпающиеся на время, в чужой душе, человека из прошлого, или будущего.
В этом смысле, конечно, искусство — это нечто среднее, между Лимбом, и машиной времени.

Есть люди, как бы бескожие, в своей эмпатии, и обстоятельства жизни и обжигающего одиночества, словно снимают с них,, последнюю кожу души, и они буквально вживаются в душу героев произведений, просыпаясь, как бы замурованные в их душе.
И не всегда эти герои — хорошие. Так бывает в реинкарнации: твои уста — произносят мерзости. Твои руки и сердце, делают чудовищные вещи, причиняя боль и ад — женщине.
В реальной жизни, испытав то же самое на уровне чувств, человек может покончить с собой, не выдержав своей чудовищности, или — убить чудовище, если ты с ним столкнулся в ночи, увидя, как он изувечил женщину.
А что делать нам? Пленникам нарнии? Искусства? Доверчивым эмпатам.. с бокальчиком красного вина, спрятавшихся в шкафу вместе с кошкой?

Убить персонажа книги  — мы не можем, по простой причине: его — нет (почти идеальное алиби! В аду..).
Написать гневное письмо и вызвать на дуэль, писателя Аннунцио — мы тоже не можем: у него почти такое же алиби, как и у его героя — его уже, нет (на этом месте, мой психотерапевт, Венера Кирилловна, мило бы улыбнулась, и.. погладила кролика у себя на коленях).
Что остаётся, нам, эмпатам? Допив третий бокал вина.. искренне протерев глаза, ибо наша кошка на шкафчике, на миг, словно бы превратилась — в кролика.
Шутка..
Вы просто испытываете непреодолимое чувство — убить себя: потому что вы словно бы только что изувечили женщину!

Никогда не замечали, что чтение эмпатами, книг, похоже на какую-то экзистенциальную мастурбацию в аду?
Ты ощущаешь до мурашек и жара в груди, на шее, в ладонях — всё то, что пережил персонаж, более того — два персонажа: мужчина, и изувеченная им, — пусть и духовно, — женщина.
Но ты то не являешься ни тем, ни другой! Они далеко от тебя, на расстоянии — несуществования: эти космические и безмолвные расстояния, мучительно знакомы людям, в любовной разлуке — навсегда.

В некоторой мере, этот роман — дивный кентавр чудовищного вдохновения: это и апокриф Крейцеровой сонаты Толстого, и что-то от Достоевского и Тургенева, и что-то от сна Анны Карениной; маленьких дочек главных героев, зовут — Наташа и Мария, в честь Наташи Ростовой и Марии Болконской.
Уже с первой строки, читатель узнаёт жуткую правду: гг убьёт свою жену, из ревности.
Далее — следует его исповедь. Исповедь — демона.
Я не сразу вспомнил, лишь после второго бокальчика вина, что мне напоминают эти лиловые отсветы ада, в романе: Лолиту Набокова.
Там тоже, было это мерзейшее расщепление личности, и там тоже  — была детская травма.
Простите за тавтологию: детство — само по себе, травма.

И если Гумберт в Лолите, в детстве пережил трагедию гибели девочки, с которой был влюблён, то наш герой, перенёс ад гибели — сестрёнки.
Что-то в нём мрачно надломилось.. запуталось в душе, и к его нежным мыслям о жене, которую он безмерно любил.. примешались кровосмесительные мысли.
Он захотел видеть в жене, лишь сестру.
Иногда это даже мило, когда твоя жена — и нежный друг и сестрёнка и любовница и психотерапевт (господи, пусть мой психотерапевт не читает эту рецензию!).

Беда в том, что гг, словно Франкенштейн, мрачно воскрешал в жене — образ сестры, вытесняя милую душу и личность жены, и.. довоскрешался до того, что.. с сестрами — не спят.
Логично и даже.. нравственно! Правда? На этом месте, если мораль читала мою рецензию, она бы зааплодировала с энтузиазмом идиота, промахиваясь через раз.
Туллио (имя нашего гг), разумеется, стал искать наслаждения и любви — на стороне.
Как там у Тютчева? — Так души смотрят с высоты, на брошенное ими — тело.
Меня с юности изумляло: почему у Тютчева нет стиха.. где бы тело, озябшее тело, смотрело на душу, его бросившую?
Это же ещё более трагично.
Так смотрела Джулиана — на Туллио.

Представьте себе такой ад Эвридики: Орфей, нагулявшись, словно лунатик, весело возвращается в пещеру возлюбленной.. с любовницами!
Пусть и не буквально. И на озябшей и разрывающейся от боли, груди «сестры», рассказывает ей обо всём, как ребёнок, в малейших подробностях.
Те, кто наивно думает, что платоническая любовь — это невинно, благородно и мило — просто никогда не любил, или не был в аду: милости просим..
Платоническая любовь, может стать пещерой Ада в груди женщины. Или мужчины..
Может нужно ввести новый термин: платонический ад?

В романе, изумительно тонко и жутко, обыгрывается миф о Пигмалионе и Галатее.
Аннунцио, как мне кажется, гениально докопался до некой чудовищности, заложенной в саму природу человека, в природу «мужского и женского».
Если закрыть глаза на неё, избегая смотреть в глаза — зверю в себе, стыдливо прятать его от себя и людей, держа на цепи и подкармливая (брезгливо и высокомерно, как это любит делать мораль: простите за тавтологию: мораль — всего лишь разновидность чудовищности).
Ладно, может я погорячился, называя мораль и человечность — чудовищами.
Просто всему своё место, а мораль, человеческое, мужское и женское, стали брать на себя функции, которые уродуют любовь и душу.
Не будем же мы называть хорошим того, кто пленил свою жертву, как Туллио — жену, сыто кормит её, ограждает от непогоды в своём роскошном доме-клетке.. увеча тем самым, её свободу, душу?
Иногда это ещё называется: демократия.

Более того, Аннунцио докопался до какого-то религиозного мышления этого чудовища в нашей душе (словно и в аду есть религия!).
И эта религия ада, увечит и мужское и женское и саму религию.
Замечали, как многие деятели истории, политики, по сути, являющиеся мясниками, имели нежнейший отсвет в душе: любили животных, или музыку Чайковского, Достоевского, Чехова.. кто-то даже искренне верил в бога.
Словно таким чудовищам-нарциссам (не люблю этого штампа, но Аннунцио вывел прям идеальный и чудовищный вид такого Нарцисса, сладострастно наслаждающегося своей интеллектуальностью, в той же мере, в которой многие, наслаждаются своей религиозностью, начитанностью, состраданием, женственностью или мужественностью, не замечая уже этого перекоса и того, что уродуют — душу, ради чего-то мимолётного.).

Для таких людей как Туллио — жизненно важно пленить в своих мрачных объятиях — нечто светлое, будь то любовь, красота, искусство, религия..
Мученица-жена, для Туллио, стала эдаким карманным Христом, карманной совестью, вечно прощающей его мерзость.
Более того. такой нарцисс попадает в солипсизм своей «божественности» и вседозволенности: страдания, которыми он одаривает свою жену, словно бы и создают в её душе ангельское милосердие, её ангельское и возвышенное начало, а без этих страданий, она была бы простушкой, одной из многих.

Не хочется интонировать прошлое, писателя Аннунцио (реально, чудесный писатель, нежнейший друг Айседоры Дункан: в её автобиографии чудесно написано, как он подбивал к ней «клинья», но как человек.. слишком ребёнок, которого штормит и бросает в разные приключения духа), как он заигрывал в фашизмом, и как почти построил на острове, свою мрачновато-лирическую Нарнию, где пропадали люди.
Но в данном случае, гг — Туллио — это какая-то мрачная разновидность социального, любовного фашизма, и даже есть в нём что-то от карликовой тени Великого Инквизитора Достоевского.

Грубо говоря, Туллио, как и современная демократия, говорит: я — чертовски привлекателен и могуществен, у меня есть всё — достаток и власть, современные взгляды на жизнь: я восхитительно заменил собой, устаревшего бога: мне — всё позволено! Все жертвы и горе, которые я несу — оправданы и божественны.
По сути, в романе, грех эстетизма и интеллектуализма, доведён до предельного солипсизма гибели Эго, и тщательно выстроенного «сытого мира», и наш герой становится словно бы персонажем Записок из подполья Достоевского (если бы Достоевский прочитал этот роман.. он бы, перекрестившись, на кролика у себя на коленях, подумал бы вслух: неужели это то, о чём я думаю?

Нет, я не про кролика, а про то.. что ребёнок жены, которого она носит под сердцем, словно бы зачатого в Пещере Эвридики, является — мрачнейшим и совершенно новым в искусстве - Доппельгангером (господи, кто придумал это слово? Пока выговоришь его пальцами на клаве, два раза вызовешь дьявола, один раз — удивлённый призрак Достоевского, одного кролика и.. лёгкий тик под глазом. У Достоевского), главного героя, его адом и.. раем, одновременно Христом и Антихристом (некоторые страницы романа, ещё более жуткие по саспенсу, чем многие моменты Ребёнка Розмари. По одной простой причине: нет большего чудовища, чем человек).
Лучше забрать кролика у Достоевского, от греха подальше. Ещё припадок будет..
Скажем правду: мы часто путаем рай и ад, потому что живём и любим — лишь краешком себя: мужским и женским, человеческим..
Да, этот роман — записки из подполья.. вот только это подполье —  в пещере Эвридики: в изувеченной груди женщины.

Уже в первой строке романа мы знаем, что возлюбленная — убита.
Но мы же — не мораль, и живём не в 3–х измерениях? (скажу больше: многие, прочитавшие роман, искренне удивятся: Саша.. ты опять пил и всё напутал? Джулиана — жива!).
Человека можно убить словом и поступком, но после этого, он ещё будет ходить по земле, сытно кушать, улыбаться чему-то..
Боже.. если вдуматься, мы живём ещё в совершенно варварскую эру, где понятие Человека низведено фактически до плоти, и мы искренне не видим смерти — вне тела, искренне не видим, как увечатся и умирают души в любовных ссорах.

Если будете читать этот роман — уберите подальше все режущие предметы, в том числе и кошку, от греха подальше.
О, Данте, ты заблуждался! Кругов Ада, больше, чем 9!
Рассказать вам об дополнительном круге?
Быть может, круги Данте.. всего-лишь исполинские, тени нимбов мучеников и святых, словно от покачнувшегося фонаря на ветру.
Представьте себе прелестные декорации Аксаковской сказки — Аленький цветочек.
Вместо цветочка — белые цветы, нежнейшей метелью осыпаются с вяза, на плечи и колени женщины, сидящей с томиком Толстого на скамейке.

Туллио, разумеется — чудовище. Разумеется — заколдованное.
Ведь все мы знаем, что плохих людей не бывает, правда?
Почему-то под глазом проступил лёгкий тик, с грацией.. барабашки у эмпатов.
Наше прелестное чудовище, словно в сказке, под светом любви, осознало весь ад своей вины и той боли, какую оно причинило возлюбленной, и.. о чудо! Происходит чудо!
Шерсть на плечах Тууллио.. то есть, чудовища — тает, как снег, рога и копыта мужчины.. то есть, чудовища, распускаются, как почки по весне: на нас смотрит прекрасный принц, голубоглазый итальянец..
Ну прелесть же?
К сожалению, или к счастью, роман писала не Джейн Остин и даже не Аксаков: ах, может тогда, Висконти снял бы по нему более качественный фильм?

Сердце Джулианы, доверчиво раскрывается, как нежный цветок, тому свету и красоте раскаяния, исходящего из груди Туллио: пещера Эвридики словно бы покрывается нежными цветами и бабочками..
Особую пронзительность всему этому придаёт то, что женщине только что сделали операцию и она лежит в постели, тихая и израненная, и в её груди, словно светятся цветы (кстати, любопытная нотка психосоматики от Аннунцио: операция по женской сфере: словно самый пол женщины, подобно нежному цветку, был ранен от холода и равнодушия мужчины).
Её душа и тело сейчас — в любви и в чувстве раскаяния любимого: она всем существом протянулась к нему, словно душа после смерти — к сиянию рая.

И вдруг, мы слышим цокот копыт в спальне.
Снова шерсть растёт на нашем принце, которую он пытается скрыть, и сладострастная улыбка возле окна, читает письмо от.. любовницы.
Он едет к ней.. бросая изувеченную вдвойне, жену.
До этого, Туллио, нежно заботился о ней, прикованной к постели: устранял за ней все её интимные отправления тела..
Чудесно, правда? Может.. и чудовища могут быть — нежными?
Но тогда почему милая Джулиана, хотела выброситься из постели, на пол, словно сброситься в пропасть?
Потому что заметила.. гримасу отвращения на лице любимого.

Это — приговор эстетизму и интеллектуализму, которыми так кичился Туллио: вся бездна души, сузилась у него до нечто прелестного и красивенького, удаляясь от жизни и подлинной любви (по сути, это обратная сторона морали, та же мораль).
Подумалось: ах, было бы здорово, чтобы влюблённые, хотя бы на пару дней, для доверия, сыграли бы в нежную ролевую игру: раненый ангел.
Мужчина, в эти дни, буквально носил бы любимую женщину на руках: мыл бы её, кормил с рук, устранял бы отправления её милого тела, сам бы.. менял ей тампоны, и, стоя на коленях, словно рыцарь при посвящении, держал бы на своей груди милую ножку женщины и брил бы её: ах, словно смуглое и восхитительно гладкое крылышко пробилось из груди мужчины, нежно затрепетав и словно бы толкнув его — на пол, как в небеса: мужчина и женщина — одно целое.
Наверно, это маленький рай, когда любимый тебя принимает — целиком.
О, мой смуглый ангел! Почему мы не успели сыграть с тобой в эту нежную и странную игру, прежде чем расстаться? Может ещё сыграем.. во сне. Сегодня. Хочешь?

Нет, наш Туллио не такой..
Или — такой? Скажите честно: если бы ваш любимый человек, словно в сменах времён года в аду, превращаясь то в принца, то в чудовище, сказал бы вам утром, смущённо пряча тёмное копытце, выглянувшее из-под одеяла: всё, милая, завязал. Сейчас, точно и окончательно превратился в принца! И тут он прячет свою руку, покрывшуюся волчьей шерстью..
Вы бы поверили?
Беда в том, что душа Джулианы — умерла.
Но в настоящей любви, души ведь воскресают, как и умершая любовь: быть может, это не менее чудесное воскрешение, в которое так верил Достоевский в конце света: скажем честно: быть может другого воскресения, мы и не заслужили, и его и не надо: воскресение любви в мёртвой душе — это подлинное чудо, ибо любовь — больше человека, она вмещает в себя всего человека, словно солнечный янтарь — распятого в нём — комарика.

Аннунцио наделил мышление своего героя — грацией Змия, меняющего кожу.. и женщин, как кожу.
Видели эти дивные зигзаги Зорро на песке? След от змеи.
Вот такой же след души Туллио  — на страницах, на ваших.. ладонях.
Давайте скажем честно: в каждом человеке заложен ад и рай, и действительно нет плохих и хороших людей, с точки зрения… вечности.
Беда в том, что человек не пригоден для вечности и чтобы мыслить в этих категориях стабильно: человек должен умереть.
Я к тому, что хорошо иметь в душе эту точку опоры — Вечность, чтобы не потерять Человека из виду. Но должна же быть и нравственная ответственность за чудовищные чувства и поступки.

Наверное, вопрос в стабильности вечных чувств в нашей душе и в их протяжённости: человеческие чувства мерцают и у животных и у насильников и у политиков-мясников: но мы же не назовём всё это — Человеком?
Когда Туллио, извиваясь очаровательным светом и тьмой, перед изувеченной Джулианой, говорил ей нежнейшие слова, искренние слова, которые так любят говорить.. мужчины, мне захотелось максимально дистанцироваться от «мужского» — я ощущал физическую тошноту от самого «мужского начала».
Хотелось стать кем угодно, чем угодно — сиренью на заре, ласточкой, дождём вечерним, травкой в августе… чем угодно, только не этим бредом и мороком — мужчиной, который так легко и самозабвенно может лгать и себе и любимой.
Может мы просто ещё эволюционно слишком юны? В плане души, иначе бы увидели, что живых людей, не так уж и много: большинство, словно призраки, повторяют на своих устах слова людей, умерших сотни лет назад, повторяют их искренние мысли, слова.. уродуя их на своих устах, и эти души словно мучаются на устах призрачных людей, таких как Туллио: он словно ещё и не родился.
Давайте честно: кто из нас, положив руку на сердце, может сказать: я уже родился! Я живу! (трезвым!)
Если бы мы были все живы, то на земле не было бы войн, ссор влюблённых..
Может.. лишь в настоящей любви, мы все чуточку рождаемся заново?

Интересно, с каких пор, человек стал столь изувечен моралью, что душа и слова, тело и душа, поступки и чувства — стали отделены друг от друга?
Что ужасней всего, мы к этому привыкли, как к норме.
Если человек поступает не так, как чувствует.. любовь, его Высшее «я», это же больше, чем смерть всего лишь — тела, не правда ли?
Странно: Туллио, что-то говорит, говорит, раздавленной горем, женщине, словно в мрачном сексе в аду, впускающей в своё тело — тёмную душу Туллио, увеча себя ещё больше, насилуя себя, не подозревая об этом, доверяя до последнего — любимому..

Это всё говорит Туллио, в Италии, конца 19 века, а в 21 веке, в русской глубинке, сижу я на диване, с котом на коленях, и, со слезами на глазах, раздаю себе пощёчины (разумеется, в этот миг я читаю роман Аннунцио. Я же не идиот, сидеть на диване с котом и ни с того ни с сего, давать себе пощёчины, пугая и чуточку веселя — Барсика?).
Прям эффект мотылька. Или.. четвёртого бокала вина.
Для меня, Туллио — это персонаж из некоего Лимба любви. Жутковатый призрак, и сам роман, для меня, вовсе не в жанре «реализм».
Вообще, удивительное дело, как после очередного бокальчика вина, ласково меняется жанр произведения, которое ты читаешь.
Мистика..

В какой-то миг, мне стало так больно читать, что хотелось напрячь все свои силы души и.. попытаться проявиться в той итальянской спальне, залитой лунным светом, и, обняв Туллио и Джулиану, сказать им: что же вы делаете, милые? Зачем так мучаете себя?
Разумеется, Джулиана бы перекрестилась и посмотрела бы с ужасом, на кого-то за моим плечом.
Оборачиваюсь и я, слегка вскрикивая на букву «б». Там стоит смущённый и босой Достоевский, с кроликом на руках..
Тут уже перекрестился бы я..
Я сказал бы им: я — путешественник во времени. Я заглянул на 10 000 лет вперёд. (нет, Джулиана, то, что от меня чуточку пахнет вином, не связано с путешествиями во времени).
То, что вам сейчас видится адом и тупиком, неразрешёнными проблемами, однажды, вызовет у людей лишь грустную улыбку, они просто не заметят этих сегодняшних неразрешимых проблем, из-за которых увечатся души и расстаются влюблённые: а значит, снова умирает бог — пусть и в груди: мне кажется, это тайная эсхатологическая нотка в романе: смерть бога. Ибо где умирает любовь, там чуточку умирает и бог. Или распинается бог, из-за нашей невозможности — любить.

Наверное, главная трагедия человека в том, что он искренне думает, что он подлинный  — в мужском или в женском, в человеческом, а это лишь бесконечно малая часть души и любви, как мимолётное падение цветов с дерева: они прелестны, если.. знать, что они — лишь падающие с Древа жизни — цветы.
Как только мы, как Туллио, или Джулиана, искренне думаем, что Мы — это не душа и любовь, а мужское и женское, человеческое, то эти качества, словно в мрачной сказке, превращаются — в чудовищ.
И тут меня осенило, в одном моменте, когда Туллио общался с изувеченной Джулианой, и они оба плакали и не слышали друг друга, словно между ними — выросла стена до самых звёзд, причём и тот и та — искренне считали себя — изувеченными.
После третьего бокальчика вина, меня часто осеняет..

При всей мотыльковой прелести мужского и женского, человеческого или даже — морали, у них — совершенно туннельное мышление, оно то и называется — роком.
Пока мы мыслим из категорий мужского и женского, человеческого — ад и войны на земле, распятые боги и души влюблённых — будут продолжаться: чудовища будут превращаться в принцев, принцы — в чудовищ. По несколько раз в день.
Пытаться разрешить проблему в политике, или в любовной ссоре, мысля категориями мужского и женского, человеческого и морали, так же нелепо и преступно, как пытаться на Азбуке Морзе, читать стихи Пушкина, забыв про оригинал: всё равно что пытаться молотком, устранить головную боль.
А всего то и нужно, в муке любви, когда кажется, что «Вы» зашли в тупик и проблеме нет решения — сделать шаг, в сторону, от этих понятий мужского и женского, человеческого — шаг, в сторону любви, вспомнив, что Человек — это любовь и душа, для которых нет ничего невозможного.

Но для этого, нужно чуточку умереть..
Чтобы не умирать по 100 раз на дню, в любовной муке: умереть для Себя, для мужского и женского, человеческого, и полюбить Ту, или Того — всей душой, словно Он, Она — это и есть подлинный Ты.
Туллио — не смог этого сделать. Струсил.
Он выбрал иной путь: его возлюбленная — стала живым зеркалом, в котором отразился его лик Чудовища.
Словно герой поэмы Есенина — Чёрный человек, он разбил это зеркало.
По сути, это было экзистенциальное и трусливое самоубийство змеи, путающей себя с солнечной кожей своего отражения: секс и смерть, сплелись воедино, как и положено в аду, и гг толком не знал уже, где секс, а где — смерть, ибо так и не узнал, что такое — любовь.
Лёгкие, как лепестки света — осколки зеркала, повисли в тёмном воздухе, дрожа на незримом ветру.
Джулиана, в муке любви, стала душой Туллио, а он этого так и не понял: он душу свою убил. И не понял этого..
И кто после этого, более мёртв? Любящая до конца — женщина, или.. убивший душу свою, и любовь?
Эвридика вышла из пещеры — голосом, бьющимся под сердцем: ребёночком.
Орфей остался наедине со своим адом, в Пещере своего «Я».
В подлинной любви, нет «я», оно прелестно лишь как трепет цветов на ветру. В любви есть только — Мы.

Очень тяжелая книга. Если бы я хоть немного знала, о чём она повествует, то не взялась бы читать. Но теперь история в моей копилке произведений, к которым я не вернусь и другим не посоветую. Хотя это - всего лишь личное мнение.

Почему "невинным" обозначено заглавие я поняла не сразу. Сначала думала, что слово относится к главному герою, законченному эгоисту с замашками философа, погрязшему в водовороте разврата и прелюбодеяния, аристократу Туллио Эрмилю. Казалось, этим прилагательным он окрестил самое себя, поскольку слишком высоко ценил свои "избранность" мышления, "особенность" мировосприятия и "тонкость" ощущения окружающего. Это делало законным, по мнению героя, прощение самых низких его нравственных прегрешений, заботливо вложенное злой судьбой в руки супруги Туллио Джулианы. Да, молодая женщина прощала, ждала и верила, пока... И вот уже настоящий "невинный" проступает сквозь строчки романа... От этого мурашки бегут по коже, читать становится трудно - кажется, задохнуться можно. А речь здесь будет о том роде противостояния, где самое дьявольское семя человеческого духа произрастает в свою самую уродливую форму.

Какой страшный клубок психологии запутал автор! Сколько ужаса посеял на строчках! И, что самое странное, уровень колебания моральной оценки происходящего набирает у читающего всё более широкую амплитуду... Следует также подчеркнуть, как роскошно написана эта книга! Слог Габриэле д'Аннунцио - дар потрясающего художника. Каждая глава в рамке воображения становится старинным полотном прерафаэлитов - изысканным, утончённым, таинственным... Сильная, страшная, жестокая и такая красивая книга. Ей удалось несколько раз бросить моё сердце под ноги, каждый раз разбивая вдребезги.

Когда рассказчик предваряет историю словами раскаяния, то невольно настраиваешься на самобичевание, вызванное угрызениями совести. Исповедь будет - долгая, эмоциональная, многословная. Туллио отыщет слова и слезы... много красивых слов. В долгом скорбном монологе будет слышно и покаяние, но куда громче звучат слова оправдания. Туллио объясняет свое поведение превосходством ума и исключительным эгоизмом, защищается словами: "я никогда не лгал". Это неправда. Он скрывал свои похождения от матери и брата, но все рассказывал жене, "думая искренностью уменьшить свою вину в глазах этой кроткой и благородной женщины, которую считал очень умной". Уменьшить вину, объявляя, что спит с ее подругами, дерется на дуэли с чужим мужем из-за чужой же жены?

Достаточно этой единственной фразы из яркого многословия почти трех сотен страниц, чтобы сложить собственное мнение о главном герое.
Мне не хочется говорить о Туллио, слишком он жалок и неприятен при всем своем красноречии в попытке оправдаться. Хочется, в который раз, взглянуть на отношения между мужчиной и женщиной. Между мужем и женой. Роман Габриэле д'Аннунцио - классика, он написан в далеком 1892 году (даже не в прошлом, а в позапрошлом веке), но многое ли изменилось?
Герой романа с некоторой гордостью сообщает, что "изо всех сил старался оставаться во что бы то ни стало искренним, в то время как другие в подобных случаях прибегают к притворству". Да, наш герой - исключительный подлец, он устанавливает между собой и женой "договор братства, чистой дружбы", чтобы делиться успехами бесконечных похождений. А что же Джулиана? Она должна была быть сестрой, лучшим другом и при этом верным ангелом. Если муж устанавливает свободные отношения в семье, то договор касается только его. Ее удел - страдать молча.

Увы, и ангел может пасть... Так как рассказчик не смог узнать, что произошло с его женой, то и мы об этом можем только догадываться. Мимолетное увлечение? Попытка мести? Насильственные действия?
И если измену можно простить, то можно ли принять последствия?

Следует отдать должное автору - его стиль отличается изяществом, очень тонко выписаны пейзажи да и характер главного героя получился удивительно емким. Жаль, что это портрет негодяя.
Книга из той категории, после чтения которых можно легко впасть в депрессию.