Мэлон умирает

А к маленькому облачку мы повернемся спиной, но не выпустим его из поля зрения. Оно закроет небо только с нашего ведома, и мы не поднимем вдруг глаза, оставшись без крова, оставшись без помощи, к небу чернее чернил.

(...) мне будет легче примириться с миром, не оскверненным моим присутствием.

Они не получали удовлетворения от молчаливого созерцания неменяющегося пейзажа.

Семейные советы обычно кончались в атмосфере самых безудержных фантазий. Создавалось впечатление, что чета Сапоскат черпала жизненные силы из перспективы своего бессилия.

Жизнь семьи Сапоскат была полна аксиом, из которых одна, по меньшей мере, установила преступную абсурдность сада без роз, с запущенными дорожками и газоном.

Цифры, марширующие в его сознании, были облечены в краски и формы.

Ему нравилась арифметика, но не нравилось, как ее преподают.

До меня не доносятся зовы плоти и крови, я замурован.

Тяжелые вздохи кровати составляют часть моей жизни, я не хотел бы их оборвать, я хочу сказать - я не хотел бы их ослабить.

Знаю только, что был уже очень стар, когда обнаружил себя здесь. Я называю себя восьмидесятилетним, но доказать это не могу. Возможно, мне всего-навсего пятьдесят, а то и сорок.

Я знаю год своего рождения, я не забыл его, но не знаю, до какого года я добрался.

Но вполне допустимо, что ее доброта ко мне - следствие чистой милости, или она делает это, движимая не столь уж всеобщим чувством сострадания или милосердия. Невозможного не существует, отрицать это я больше не могу.

В то время я видел все вокруг себя как-то неотчетливо. Я жил тогда как во сне, но глаза мои были открыты.

Кажется, эта комната - моя. Другого объяснения тому, почему меня в ней оставили, я найти не могу. Все это время. Но если так повелела природа - другое дело. Хотя это маловероятно. С чего бы природе менять свое отношение ко мне?

Боже милосердный, какие полуправды! Неважно. Наступило время игры.

Я слишком долго не знал, куда следую, но всегда знал, что прибуду, я знал, что наступит конец долгому пути в потемках.

Всю свою долгую жизнь я мечтал о той минуте, когда, вознесенный наконец нравоучениями на высоту, которой человек способен достичь единственно перед тем, как все потеряет, я подведу черту и подсчитаю.

(...) намереваюсь подвергнуться риску. Всю свою долгую жизнь я отказывался рассматривать этот довод, повторяя: Слишком рано, слишком рано. И действительно, до сих пор еще слишком рано.

Но имею ли я право примириться с возможностью смерти до проведения описи? Опять я стою перед лицом своих софизмов.

Безусловно, я могу умереть внезапно, в любую минуту. Так не лучше ли рассказать, не откладывая на потом, о вещах, мне принадлежащих?