Цитаты из книги Как роман

Хорошо поставленное чтение спасает нас от всего, в том числе от самих себя. И в довершение всего – мы читаем против смерти. Кафка читал против меркантильных планов отца, Фланнери О'Коннор читала Достоевского против издевок матери («Идиот»? Это на тебя похоже – выписать книгу с таким названием!»), Тибоде читал Монтеня в окопах Вердена, Анри Мондор углублялся в своего Малларме в оккупированной Франции времен черного рынка, журналист Кауфман вновь и вновь перечитывал том «Войны и мира» в застенках Бейрута. А больной, о котором рассказывает Валери? Его оперировали без наркоза, и он «находил некоторое облегчение или, скорее, новый запас сил, запас терпения, читая наизусть между пиками самой острой боли любимые стихи» . И, конечно же, признание Монтескье – высказывание, педагогическое извращение которого дало такой урожай сочинений: «Учение было для меня наилучшим средством против всех неприятностей в жизни; не было такого горя, которое не рассеял бы час чтения». А если более буднично, то книга – убежище от перестука дождя, ослепительная тишина страницы в гуле метро, роман, пристроенный в ящике конторского стола, минутка чтения, выпавшая учителю, пока ученики «плавают», и украдкой читающий на задней парте ученик, который сдаст учителю чистый листок бумаги…

– И что самое странное, ребенком он очень много читал… прямо запоем, правда ведь, дорогой, можно сказать, он читал запоем? Дорогой кивает: запоем. – Надо сказать, телевизор мы ему смотреть запретили! (Типичный случай: запрет смотреть телевизор. Почему бы не решить задачу посредством устранения одного из условий? Очередная педагогическая находка!) – Совершенно верно, никакого телевизора на протяжении учебного года, таков наш твердый принцип! Никакого телевизора, зато фортепиано с пяти до шести, гитара с шести до семи, танцы в пятницу, дзюдо, теннис, фехтование в субботу, лыжи с первого снега, парусный спорт с первого тепла, керамика в дождливые дни, поездка в Англию, ритмика… Ни малейшего шанса хоть четверть часа побыть наедине с собой. Мечтам бой! Скука не пройдет! Прекрасная скука… Медлительная скука… Которая делает возможным всякое творчество. – Мы все делаем для того, чтоб он никогда не скучал. (Бедняга…)

23. ( как пособие))) радость чтения совсем рядом. Вернуть ее легко. Нужно только не ждать, чтобы прошли годы. Достаточно дождаться вечера, войти, как бывало, к нему в комнату, сесть на кровать и возобновить наше общее чтение. Читать. Вслух. Даром. Его любимые сказки. Стоит описать, что с ним будет происходить. Поначалу он ушам своим не поверит. Пуганая ворона боится сказок! Натянув одеяло до подбородка, он настороженно замрет, ожидая вопроса: – Ну, что я сейчас прочел? Ты все понял? Но мы не спрашиваем. Не спрашиваем ни о чем. Мы просто читаем. Даром. Мало-помалу он расслабляется (мы тоже). Постепенно к нему возвращается выражение мечтательной сосредоточенности, и мы узнаём его привычное вечернее лицо. А он узнаёт нас. По голосу, снова нашему. Наконец-то. И, может быть, в первые же минуты он уснет, почувствовав такое облегчение… На следующий вечер мы снова вместе. И читаем ту же сказку. Да, скорее всего, он попросит почитать ему ту же самую, желая удостовериться, что вчера ему не привиделся сон, и будет задавать те же вопросы в тех же местах – ради удовольствия услышать от нас те же ответы. Повторение успокаивает. Оно – свидетельство близости, само ее дыхание. Ему очень нужно вновь обрести это дыхание. – Еще! «Еще, еще…» по большому счету означает вот что: «Ведь, значит, мы с тобой любим друг друга, раз нам достаточно без конца перечитывать одну сказку!» Перечитывать не значит повторяться, это значит давать каждый раз новое доказательство неутомимой любви. И мы перечитываем. Его день остался позади. Вот мы здесь, наконец-то вместе, наконец-то по ту сторону . Вернулось таинство Троицы: он, книга и мы (в любом порядке, ибо в том и счастье, что невозможно расположить по порядку элементы этого сплава!) И так – пока он не позволит себе высшее удовольствие читателя: пресыщение текстом, и не потребует перейти к другому. Сколько же вечеров мы потратили, вновь отпирая двери воображения? Раз-два – и обчелся, вряд ли больше. Ну, допустим, еще несколько. Но игра стоила свеч. Он снова открыт любому повествованию. Между тем в школе продолжается процесс обучения. В беспомощном бормотании его школьных чтений прогресса пока не наблюдается, но не будем паниковать, время работает на нас, с тех пор как мы перестали стараться его выиграть. Прогресс, тот самый пресловутый «прогресс», обнаружится на другом поле, в самый неожиданный момент. Как-нибудь вечером, пропустив строчку, мы вдруг услышим: – Пропускаешь! – А? – Ты пропустил кусок! – Да нет, что ты… – Дай! Он возьмет у нас книгу и победоносно ткнет пальцем в пропущенную строку. Которую при этом прочтет вслух . Это первый знак. За ним последуют другие. Он повадится перебивать нас: – Как это пишется? – Что? – Доисторический. – Дэ-о-и-эс… – Дай посмотрю! Не будем обольщаться: причиной его внезапной любознательности отчасти, конечно, является новоиспеченная страсть алхимика, но еще больше желание продлить посиделки. (И продлим, продлим…) В другой раз он заявит: – Я буду читать с тобой! И некоторое время, заглядывая нам через плечо, будет следить, какие строки мы читаем. Или вдруг: – Начну я! И вперед, на приступ первого абзаца. Тяжелый труд, он быстро выдыхается, все так… Ничего: покой вернулся, он читает без страха. И будет читать все лучше и лучше, охотней и охотней. – Сегодня я тебе буду читать! Разумеется, тот же абзац – преимущество повторения; потом другой – «любимое место», а там и целые тексты. Тексты, которые он знает почти наизусть, которые скорее узнаёт, чем читает, но все-таки читает, чтоб порадоваться узнаванию. Теперь уже недалек тот час, когда мы застанем его как-нибудь среди дня за «Сказками кота Мурлыки», вместе с Дельфиной и Маринеттой он знакомится с обитателями фермы. Несколько месяцев назад он не мог опомниться, прочитав слово «мама»; сегодня целая история выступает вся как есть из дождя слов. Он стал героем-читателем, тем, кому автор доверил освобождать своих персонажей из вязи текста, для того чтобы они избавляли его от злобы дня. Ну вот. Свершилось. И если мы хотим в самом деле его порадовать, нам надо уснуть под его чтение

Если, как постоянно говорится, мой сын, моя дочь, молодежь не любит читать – и глагол выбран верно, именно любовь тут и ранена, – не надо винить телевизор, наше время, школу. Или все вместе, если угодно, но прежде зададим себе вот какой вопрос: что мы-то сделали с идеальным читателем, каким был наш ребенок в те времена, когда сами мы были сразу и сказителем, и книгой? Мы же предали его! Да еще как! Когда-то мы составляли – он, сказка и мы – нераздельную Троицу, воссоединявшуюся каждый вечер; теперь он оставлен один на один с враждебной книгой. Легкое течение нашей речи делало и его невесомым; теперь непроглядное кишение букв душит самую попытку предаться мечте. Мы приобщили его к путешествиям со скоростью мысли; теперь он раздавлен тупостью усилия. Мы одарили его вездесущностью – теперь он узник своей комнаты, класса, книги, строки, слова. Куда же спрятались волшебные персонажи: братья, сестры, короли, королевы, все гонимые злодеями герои, которые избавляли его от груза бытия, призывая к себе на помощь? Возможно ли, чтобы они были как-то связаны с этими жестоко расплющенными следами чернил – буквами? Возможно ли, чтобы эти полубоги были так мелко искрошены и сведены к типографским значкам? Чтобы книга превратилась вот в этот предмет? Странная метаморфоза! Обратная магия. И он, и его герои вместе задыхаются в толще книги! И не меньшая метаморфоза – ожесточение, с каким папа и мама, не хуже чем учительница, требуют, чтобы он высвободил замурованные грезы. – Ну, так что же произошло с принцем? Говори, я жду! И это – родители, которые, читая ему сказки, никогда, никогда не трудились выяснять, понял ли он, что Спящая Красавица уснула из-за того, что укололась веретеном, а Белоснежка – из-за того, что съела яблоко. (Кстати, ни с первого, ни со второго раза он по-настоящему и не понял. В сказках было столько чудес, столько красивых слов, и все его так волновало! Он сосредоточенно дожидался своего любимого места, повторял его про себя, когда до него доходило дело; а там уж проступали другие, более темные, где завязывались все тайны, но мало-помалу он понимал всё, абсолютно всё, и прекрасно знал, что Красавица спала из-за веретена, а Белоснежка – из-за яблока…) – Отвечай: что произошло с принцем, когда отец выгнал его из замка? Мы настаиваем, настаиваем. Господи боже, это ж в голове не укладывается – чтобы мальчишка не мог понять содержание каких-то пятнадцати строк! Пятнадцать строк, было бы о чем говорить! Раньше мы ему читали – теперь мы за ним считаем. – Раз так, сегодня никакого телевизора! Так-так… Да… Телевизор, возведенный в ранг награды, – а чтение, соответственно, низведенное в разряд повинностей… Наша находка, не чья-нибудь.

Лень? Просто-напросто лень? Нет, он двигался в своем ритме, вот и все, а этот ритм не обязательно тот же, что у кого-то другого. Не существует всегда равномерно поступательного движения жизни, есть ритм ученика-читателя. В этом ритме бывают свои ускорения и свои внезапные откаты, свои периоды ненасытности и долгие сиесты переваривания, свое стремление к успеху и свой страх не оправдать надежд… Вот только мы – «педагоги» – мы-то ростовщики, не признающие отсрочек. Держатели Знания, мы ссужаем его под проценты. Должен поступать доход. И в срок! Иначе мы усомнимся уже в себе.

Мы помогали ученику с домашними заданиями. И при первых же заминках в чтении, свидетельствующих о том, что он начинает выдыхаться, мы проявили твердость: он должен непременно прочитывать вслух положенную страницу в день и понимать смысл прочитанного. Не всегда это было легко. Родовые муки с каждым слогом. В усилии сложить слово теряется его смысл. Смысл фразы распадается на атомы слов. Еще раз с самого начала. Все заново. Неустанно. – Ну, так что ты сейчас прочел? Про что здесь говорится? И это – в самое неподходящее время дня. То он только что из школы, то мы – только что с работы. То он на пределе усталости, то мы на исходе сил. – Ты совсем не стараешься! Раздражение, крик, демонстративный уход, хлопанье дверьми – или упрямое: – Еще раз, с начала и до конца! И он начинал еще раз, перевирая каждое слово дрожащими губами. – И нечего мне тут комедию ломать! Но его мука не была притворной. Настоящая мука, неконтролируемая, ею он высказывал нам свое горе – оно именно в том и состояло, что он больше ничего не контролировал, больше не справлялся с ролью так, чтоб мы остались довольны; а источником этого горя был не столько наш гнев, сколько скрываемая за ним тревога. Ибо мы были встревожены. Тревога очень скоро заставила нас сравнивать его с другими детьми его возраста.

Что нас ослепило? Его энтузиазм? Уверенность, что ребенку достаточно радоваться словам, чтобы справиться с книгой? Или убеждение, что умение читать развивается само собой, как прямохождение или речь, – в сущности, еще один видовой признак? Как бы то ни было, тут-то мы и решили положить конец нашим вечерним чтениям. Школа учит его читать, он этим загорелся – поворотный пункт в жизни, очередная ступень самостоятельности, как в свое время первые шаги: вот что мы сказали себе, да практически и не сказали, настолько дело казалось нам «естественным» – просто еще один этап бесперебойной биологической эволюции. Теперь он был «большим», мог читать сам, мог один, без поддержки, идти по территории знаков… И вернуть нам, наконец, наши четверть часа свободы. В своей новоиспеченной гордости он не очень-то и противился. Он забирался под одеяло – раскрытый «Бабар» на коленях, складка отчаянной сосредоточенности между бровей: он читал. Успокоенные этой пантомимой, мы выходили из комнаты, не понимая – или не желая себе признаться, – что ребенок сначала осваивает не действие, а внешнее проявление действия, и что если такая игра на публику и помогает научиться, то самое первое ее предназначение – угодить нам и заглушить этим свою неуверенность.

Во всяком чтении заложена, как бы ни была она подавлена, радость от возможности читать , и она сродни восторгу алхимика. Радость от возможности читать неистребима, ей не страшны никакие зрелища, даже телевизионные, даже идущие каждый день сплошной лавиной. Однако если радость чтения потеряна (если, как то и дело говорят, мой сын, моя дочь, молодежь не любит читать), то затерялась она не так уж далеко. Всего-то немного заблудилась. Ничего не стоит ее вернуть. Но надо еще знать, на каких дорогах ее искать, а для этого перечислим некоторые истины, никак не связанные с воздействием современности на молодежь. Истины, которые имеют отношение только к нам… К тем, кто «любит читать» и считает своим долгом заставить других разделить эту любовь.

Поначалу робко, неуверенно читает он по слогам: «ма-ма». И вдруг: – Мама! Ликующий крик венчает и славит грандиознейшее интеллектуальное путешествие, непредставимое! – все равно что первый шаг по Луне – переход от беспредельного графического произвола к предельно насыщенному чувством знаку. Крючочки, кружочки, хвостики… и вдруг – мама! Оно перед ним, оно написано на бумаге, но проросло-то оно из него! И это не просто набор слогов, не просто слово, не просто понятие, не просто какая-то мама, это его мама: магическое пресуществление, говорящее бесконечно больше, чем самая похожая фотография, – а всего-то кружочки, крючочки… Но кружочки и крючочки впезапно – и навсегда! – перестали быть сами собой, перестали быть ничем и превратились в неповторимость голоса, запаха, рук, колен, в неисчислимость примет, в свое, родное, ничуть не похожее на значки, поставленные им на рельсы строк в четырех стенах класса… Философский камень. Ни больше ни меньше. Он только что открыл философский камень.

Итак, не остыв еще от пережитого восторга, он приходит из школы гордый собой, даже, пожалуй, счастливый. Он демонстрирует чернильные пятна на пальцах, словно ордена. Паутина проб четырехцветной шариковой ручки – его почетное украшение. Счастье пока еще перевешивает тяготы школьной жизни: несуразно долгие дни, строгость учительницы, гам и толкотню в столовой, завязки сердечных драм… Он приходит домой, открывает ранец, хвастается своими достижениями, он воспроизводит волшебные слова (не «мама» – так «папа», или «кот», или «дом», или свое собственное имя…). На улице он становится неутомимым эхом могучих рекламных посланий… РЕНО, САМАРИТЕН, ВОЛЬВИК, КАМАРГ – слова падают к нему с неба, их разноцветные слоги вспыхивают во рту. Ни одного моющего средства не пропустит этот охотник за криптограммами: – «Чис-то Тайд» – что значит «чистотайд»? Ибо пробил час вопросов о главном.

Школа подоспела как раз вовремя. Она взяла будущее в свои руки. Читать, писать, считать… Поначалу он горел истинным энтузиазмом. Неужели палочки, крючочки, кружочки и хвостики складываются в буквы? Здорово! А буквы – в слоги, а слоги, один к одному, – в слова… Он прямо не мог опомниться. А некоторые слова оказались еще и знакомыми! Чудо, да и только! Слово «мама», например, м-а-м-а, хвостик, два крючочка, кружочек, крючочек, опять хвостик и два крючочка, еще один кружочек и крючочек, и получается «мама». Как не прийти в восторженное изумление?

Но ведь наступает кризис жанра. Что ж я буду сегодня рассказывать? Что бы такое ему почитать? В обиход вошли муки творчества. Поначалу он сам облегчал нам задачу. У него были предпочтения, он требовал от нас не какой-нибудь, а той же самой сказки. – Еще! Еще про Мальчика-с-пальчик! – Но, заинька, есть же не только Мальчик-с-пальчик, есть же… Мальчик-с-пальчик – и все тут. Кто бы мог подумать, что мы еще пожалеем о тех счастливых временах, когда единственным обитателем его лесов был Мальчик-с-пальчик? Впору проклинать себя: зачем приучили к разнообразию, предоставили выбор. – Нет, не эту, эту ты уже рассказывал!

Так что же все-таки произошло? Куда девалась наша близость и откуда взялся он теперешний, уткнувшийся в книгу-стену, в то время как мы пытаемся его понять (то есть успокоить себя), обвиняя наш век и телевизор, который мы, быть может, забыли выключить? Что же всему виной – телевизор? Слишком «визуальный» двадцатый век? Слишком описательный девятнадцатый? А почему тогда заодно и не слишком рационалистический восемнадцатый, слишком классицистический семнадцатый, слишком возрожденческий шестнадцатый, слишком русский Пушкин, слишком мертвый Софокл? Как будто для разрыва отношений между человеком и книгой нужны века. Достаточно нескольких лет. Нескольких недель. Минутного недоразумения.

Что психологически мы чувствуем себя ближе к нашим детям, чем наши родители были к нам, но интеллектуально мы остались ближе к нашим родителям. – Может быть, эмоционально ближе? – Эмоционально? Может быть. Эмоционально мы ближе к нашим детям, но реально – ближе к своим родителям, так? – Да. Дело тут в «социальном факторе». Сейчас из-за наличия целого комплекса «социальных факторов» наши дети стали не только нашими, но и детьми своего времени, а мы были только детьми своих родителей. –..? – Ну да! Когда мы были подростками, мы жили в обществе, коммерчески и культурно рассчитанном только на взрослых. Нас в нем не учитывали. Одежда, еда, нормы поведения были для всех одни. Младший брат носил то, из чего вырос старший. Ели все одно и то же, в тот же час, за тем же столом, и по воскресеньям все вместе гуляли в парке. Телевизор объединял семью, все смотрели один и тот же канал (кстати, не в пример более интересный, чем все нынешние). А что касается чтения, то наши родители заботились об одном: как бы кое-какие произведения не попали нам в руки, – и ставили их на полку повыше. – А если вспомнить поколение наших дедов, так у тех все было еще проще: девочкам вообще запрещали читать. – Так оно и было. Особенно романы: «пустые бредни, небылицы». Боялись, что помешает замужеству… – А сейчас подростки – полноправные члены общества, оно их одевает, развлекает, угощает, удовлетворяет культурные запросы: «Макдоналдсы», джинсы, молодежная мода…

Вот так мы судим и рядим, без устали одолевая словами расплывающуюся действительность, а светоносные мгновения молчания говорят больше, чем слова. Мы – бдительные, мы – информированные, нашему времени не обвести нас вокруг пальца. Целый мир в том, что мы говорим, и весь освещен тем, о чем умалчиваем. мы становимся сами собой – и со смутным недовольством не узнаем себя в том, что мы говорили. В наших собственных словах нас не было. Все остальное было, наши доводы были верными, и в этом смысле мы были правы – но там не было нас Все, что мы только что говорили за столом, и близко не лежало с тем, что говорилось внутри нас. Мы говорили, что нужно читать, а сами были с ним, там, наверху, в комнате, где он заперся и не читает. Перечисляли причины, почему в наше время дети не читают, а сами искали способ пробиться сквозь стену-книгу, отгородившую нас от него. Мы говорили о книге, а думали только о нем. О нем, чье появление за обедом не принесло нам облегчения: ввалился в столовую в последнюю секунду, ни «здрасьте», ни «извините», плюхнулся на стул всей тяжестью переходного возраста, не потрудился принять хоть какое-то участие в беседе и вскочил из-за стола, не дождавшись десерта: – Извините, мне надо читать! Утраченная близость…

Книга – вещь плотная, неподъемная, крепко спрессованная, в общем, кирпич на голову. Страница сорок восемь или сто сорок восемь – какая разница? Картина не меняется. Он снова видит, как шевелятся губы учителя, произнося название книги. Слышит единодушный вопрос ребят: – Сколько страниц? – Триста, может, четыреста… (Врет…) Оглашение назначенного срока вызывает взрыв протестов: – Через две недели? Четыреста (пятьсот!) страниц за две недели! Мы не успеем, месье. Нет, нам никак не успеть! Месье в переговоры не вступает. Книга – кирпич на голову; спресованная вечность, материализовавшаяся скука. Вот что такое книга. «Книга». Только так он и пишет в своих сочинениях: книга, эта книга, в книге, о книге