Мы — на острове Сальткрока

— Она все еще сердится.
— Ишь ты, да она же должна нас благодарить, — сказал Никлас. — У нее теперь есть о чем писать. Не будь нас, и в дневнике писать было бы нечего.

— Может, я сумею чем-нибудь помочь… — начал он сочувственно.
— Да… не проявляйте участия ко мне, — прошептала Малин, — а то я разревусь в три ручья — и тогда не миновать наводнения.

"Порой кажется, что жизнь выбирает один из своих дней и говорит: "Вот тебе я дам все! Ты станешь одним из тех розово-красных дней, которые мерцают в памяти, когда все остальные уже забыты".

Надо быть совсем сумасшедшим, чтобы спать, когда можно просто лежать и быть насквозь, до самых кончиков пальцев счастливым от сознания того, что рядом с тобой мягкое, теплое существо — Юм-Юм, твой собственный щенок. Неужто можно быть таким счастливым-пресчастливым?

И еще она твердо решила: пусть в колодце бултыхается сколько угодно лягушек, пусть будет сколько угодно разбитых окон, а дом столяра ветхим-преветхим, — ничто не помешает ей радоваться и быть счастливой именно здесь и теперь.

— Папа, знаешь что, — сказала она в сердцах. — Тедди и Фредди увезли с собой Боцмана на Рыбью шхеру.
Ниссе с трудом открыл один глаз и посмотрел на будильник.
— И тебе обязательно надо сообщить мне об этом в шесть утра?
— Но раньше я не могла, — оправдывалась Чёрвен. — Я сама только что заметила.

Пусть все перемешается здесь, — верно, подумал он. — Пусть будет пустынно и громоздятся серые щербатые скалы, а рядом пусть растут зеленые дубы, березки, цветы на лугу, густой кустарник, да, да, потому что я хочу, чтобы остров утопал в алых розах шиповника и белых гирляндах жасмина, когда через тысячи миллионов лет сюда в июньский день приедет Малин Мелькерсон

— Вот подождите, опубликую свой секретный дневник — и тогда вы все будете разоблачены.
— Ха, ха, ха! Да больше всех ты сама себя разоблачишь, — заверял Юхан. — Ведь ты небось записываешь в дневнике по порядку всех своих шейхов-ухажеров.

Сидеть на солнечной лужайке, уплетать бутерброды и наслаждаться летом», — так представлял себе Мелькер первый вечер в усадьбе столяра. Получилось несколько иначе, но все-таки стояло лето, и Малин радовалась ему.

Порою случается так, что жизнь избирает один из своих дней и говорит: «Тебе я дам все! Ты станешь одним из тех розовых дней, которые сверкают в памяти, когда все другие забыты».

— Есть хотите? — первое, что она их спросила.

Подумать только, какое отличное начало!

— Я, на что вам я? Я не могу даже дать своим детям спокойное лето. Это я-то, который хотел столько дать вам, дать вам самое прекрасное, самое веселое и самое ценное в этой жизни…

Голос его дрогнул, и продолжать он больше не мог.
— Но ты уже сделал все, что хотел, папа, — спокойно сказала Малин. — Мы получили все самое прекрасное, самое веселое и самое ценное в этой жизни. И получили от тебя, только от тебя! Ты заботился о нас, а это — самое главное. Мы всегда чувствовали твою заботу.

Она так скучала по нему, что ей казалось: где бы он ни был, он должен это почувствовать.

В семь лет часто подвергаешься опасностям. В таинственной и буйной стране детства часто ходишь на краю опасной пропасти и думаешь, что в этом нет «ничего особенного».

До чего же жуткой, холодной и одинокой может показаться жизнь маленькому ребенку!

Так вот и надо жить. Все должны быть вместе, все должны сидеть в тепле, петь и болтать.

Иногда и взрослые нуждаются в ласке и утешении.

Жизнь состоит из мелких и крупных приключений, которые цепляются друг за друга, как усики гороховых стеблей.