Люцинда

Есть, правда, нечто, что позволяет разделить всех женщин на два больших класса, а именно: ценят ли они и чтят ли они чувства, природу, самих себя и мужественность; или они потеряли эту подлинную внутреннюю непорочность и каждое наслаждение окупают раскаянием вплоть до горького бесчувствия к внутреннему своем неодобрению. Ведь это история столь многих из них. Сначала они робеют перед мужчинами, потом они отданы недостойным, которые вскоре начинают их ненавидеть или обманывать, пока наконец они не проникаются презрением к самим себе и к женской доле вообще. Свой маленький личный опыт они обобщают и все прочее считают смешным; узкий круг грубости и пошлости, в котором они постоянно вращаются, принимается ими за целый мир, и им совсем не приходит в голову, что могут существовать и другие миры. Для таких женщин мужчины не люди, а только мужчины, - некая особенная порода, которая, однако, роковым образом необходима против скуки. Но и сами они являются, таким образом, тоже некой особенной породой, одна достойна другой - без оригинальности, без любви.
Но неизлечимы ли они, потому лишь, что их никто не пытался лечить? Мне так очевидно и ясно, что для женщины не может быть ничего более неестественного, чем ханжество, - порок, о котором я даже не могу подумать без некоторой внутренней ярости, - и ничего более тягостного, чем неестественность, так что я не хотел бы устанавливать никаких границ и считать кого-либо неизлечимым. Я не думаю, чтобы когда-либо их неестественность была надежной, даже если они достигли в ней такой легкости и непринужденности, что создается видимость и последовательности и характера. Однако это всего только видимость; огонь любви неугасим, и даже под густейшей золой тлеют искорки.
Раздуть эти священные искры, очистить их от золы предрассудков и там, где огонь уже чуть разгорелся, поддерживать его путем скромного жертвоприношения - вот в чем заключалась бы высшая цель моего мужского честолюбия.