Высокий замок

Описки — обычное канцелярское дело, мелкие ошибки — всего лишь банальность, клякса на фотографии Бытия, местное повреждение его верного, а стало быть, идеально несамостоятельного изображения. Лишь массивное здание ошибок, по-настоящему сложное, может стать прибежищем духа, местопребыванием самостоятельных значений, строением, все менее зависящим от оригиналов, версией явлений, высвобожденной из-под натуралистического диктата, — одним словом, новой, противостоящей заданной Редакцией Бытия. Кульминацией ошибки является, естественно, философская система, то есть комплекс ценностей, ради которых стоит жить и умирать. Вот она — дорога ввысь, на которой недоразумение становится откровением, ходульная ложь — эпосом, насилие над логикой — поэзией, а упорствование в ошибке — величайшей верностью, на которую способен человек.

Я полагаю, что человек и мир сделаны из одной и той же субстанции, хоть и не знаю, что она собой представляет — за гранью слов. Но это — две поддерживающие друг друга арки. Ни одна не может существовать отдельно. Вы скажете, что после нашей смерти стол этот все равно будет существовать. Но для кого? Ведь для мух это уже не будет «наш стол». «Бытие вообще» не существует, поскольку предмет сразу же распадается: стол «существует безлюдно» — как что? Как полированная доска на четырех колышках? Как куча мумифицированных клеток древесины? Как хаос химических цепочек целлюлозы или, наконец, как кружение электронных туманностей? Следовательно, что-то — оно всегда для кого-то. Вот дерево за окном, оно и для меня, и для микроба, который питается его соками. Для меня — шумящая частица леса, ветви на фоне неба; для него же единственный лист — зеленый океан, а ветка — целый остров-вселенная. Так есть ли у нас — у меня и у микроба — какое-то общее дерево? Вздор. Почему же тогда выбирать именно нашу точку зрения, а не микроба?
— Потому, что мы не микробы, — вставил Стефан.
— Пока нет, но будем. Размельчимся в земле на мириады азотных бактерий, проникнем в корни деревьев, заполним яблоко, которое кто-то съест, философствуя, как мы теперь, и любуясь розовеющими облаками, в которых будет влага из наших тел. И так — по кругу. Число превращений беспредельно.

Теперь пожалуй уже пришла пора поговорить о первых основах мифологии, которую я в то время исповедовал. Я верил, например, никому не признаваясь в этом, что мертвые предметы не менее, чем люди, ущербны, а следовательно, и они могут страдать рассеянностью; и если запастись терпением, их можно заставать врасплох, принуждать. в частности, к делению. Так, если, скажем, лежащий в шкафу перочинный ножичек забудет, где ему положено быть. то его удастся отыскать в совершенно ином месте - например, между книгами на полке; и тогда, попав в совершенно безвыходное положение и не будучи в состоянии выбраться из шкафа, он раздвоится, и получится два одинаковых ножичка. Таким образом, я считал, что предметы подвластны некоей логике неизбежности, они должны подчиняться определенным правилам, и тот, кто отлично знает эти правила, может добиться желаемого от этой якобы мертвой материи. Долгое время несколько бездумно и бессознательно я исповедовал эту религию - и не могу сказать, избавился ли я от нее окончательно.

В принципе для того, чтобы возвысить, облагородить любое произведение или, наоборот, счесть его банальным, плоским, достаточно при чтении установить на сцене своей души такой фон, такую декорацию, которую мы сочтем наиболее подходящей. Это не инертный фон, а система отсчета, в которой странно переломленный прутик может оказаться древнеяпонской стилизацией ветви, а выщербленный камень — скульптурой, олицетворяющей дух нашего разрывающегося на части времени. Стало быть, по одному и тому же поводу можно кричать: «ошибка!», «несообразность!» или наоборот: «гениальный диссонанс!», «бездна, показанная путем удачного разрыва логических связей!» Не каждому удается поместить произведение на свой, совершенно новый фон, этим занимаются специалисты, которые частенько тоже не знают, что к чему; отсюда споры, распри и совещания, а также все возрастающие трудности. Ибо авторы, стремясь превратить плоды своих усилий в семантические калейдоскопы, начинают изъясняться все менее внятно, раскрывая свои замыслы даже не полунамеками, а прямо-таки четвертьнамеками.

Я воистину был мышью, а общество делало все, чтобы с помощью педагогики превратить меня в человека. Сопротивлялся ли я? В одиночку - не особенно, скорее как частица ученического коллектива. Конечно, величайшие писатели мира уже говорили об этом, и непревзойденно. Они показали гимназию как сложную игру, то есть борьбу противоположных интересов, в которой преподавательская сторона, стоя на позициях власти и авторитета, пытается вдолбить в головы ученикам максимум информации, а вторая сторона, естественно, более слабая, всеми силами и способами увиливает от этой информации. Полностью ей это не удается, но бездумное, отчаянное сопротивление класса – смесь из мелких пакостей и всеобщей инертности – стремится по мере сил извратить, осквернить или хотя бы разрушительно переосмыслить все, что служит делу обучения. Микропейзаж педагогической баталистики не богат. Он представляет собою поле для поединков – во время опроса – или массового избиения – при контрольных работах, а сверх того всяческих петляний, вывертов, обходных маневров, когда каждая парта становится редутом, мел превращается в снаряд, а последним прибежищем – ох как часто! – становится туалет.
И вот в результате всеобщих усилий во всех щелях и трещинах официальной структуры возникает своеобразная – гимназическая – субкультура, ибо, терзая парты, выцарапывая на стенах туалета граффити, топя в чернилах мух, смачивая водой мел, разрывая губки для классных досок, подрисовывая национальным героям женского пола усы, а их мужским аналогам бюсты, класс только на первый взгляд отвечает созданиям хаоса на требования порядка. В действительности он строит порядок, однако такой, который сводит на нет – путем обессмысливания – ценность материальных средств науки. Например, превращает ручки в игрушки – или делает из тетрадок зверюшек с ослиными ушами. Стало быть, в кажущемся сумасшествии рычащей ученической орды есть метод и даже религия, поскольку класс, окопавшийся на партах напротив кафедры учителя, недаром взывает к божеству Великого Оглупления.