Притча

Нам нужно лишь сказать: "Хватит", (...), сказать всем вместе: "Хватит". Пусть больше не будет убитых, искалеченных и пропавших без вести - это так просто и ясно, что даже человек, полный зла, греха и безрассудства, может на сей раз понять и поверить.

- Все немцы, со всей их родней, не могут заменить солдата.

- Я ищу то, что в наставлениях и уставах, очевидно, именовалось бы порядком. Только, похоже, такого порядка не существует.

- С благословения всего милитаристского правительства имею право лишь благодаря этой штучке на погонах не только приказывать людям, но и безнаказанно застрелить человека, если он не подчинится. (...). Но только я не могу мириться с этим.

Раньше, в прекрасное старое время, именуемое "мир", он был архитектором.

- Как может человек, сомневающийся в собственной непогрешимости, получить столько звезд? А как может человек, у которого столько звезд, сомневаться в чем бы то ни было?

Дело кончилось даже не провалом атаки. Дело кончилось бунтом.

Произнес он лаконичную фразу, выразительную и непристойную, памятную по сержантскому прошлому в африканском полку, набранном из трущобных и тюремных отбросов Европы.

- Люди вылезают из траншей и бегут в атаку прежде всего затем, чтобы их не накрыли чьи-нибудь снаряды - иногда приходится спасаться и от своих, разве не так?

- Она же съела хлеб. С этим кусочком должны кончиться и все ее страдания, не так ли?

Трое часовых из трех союзных армий стояли у трех голых флагштоков для подъема трех соцветных флагов.

- ...если мир решил, что ему хочется прекратить войну на двадцать или тридцать лет, пусть прекращает. Но не таким образом. Не как крестьяне на недокошенном лугу, которые вдруг берут на плечи косы, обеденную посуду и уходят домой.

- Пусть весь громадный человеческий муравейник объединится, если ему угодно, для прекращения войн, нам нужно только скрывать, что они уже прекращали их.

Переход, день, неостановимое забывчивое завтра, которое наступает всегда независимо от человека и безразличное к человеку.

И теперь в голосе адъютанта уже не было ни смирения, ни даже упорства; генерал, разумеется, был неспособен распознать отчаяние, но мог распознать неукротимость.

- Если забыть о сострадании, мир отвернется от тебя.

Теперь он думал о том, что всю свою военную жизнь слышал, будто война налагает на лицо человека неизгладимый след, сам он никогда не видел его, но тут смог увидеть, что делает с лицами людей мир.

- Я не могу позволить себе провала.

• Обещана награда, - сказал командир корпуса.
• Для той награды, что дается за поражения, у меня чин маловат.

Его переполняла холодная, несгибаемая, непреклонная решимость любой ценой добиться расстрела всего полка, сполна отомстить за свою репутацию.

- Не все ли равно трем или тридцати тысячам людей, когда они будут убиты? И не все ли равно нам, кто их убьет, если мы добьемся успеха?