Анюта

— Ну, что же стоишь? Уходить, так уходить, а не хочешь, так снимай шубу и оставайся! Оставайся!
Анюта сняла шубу, и кинулась на медика со слезами.
— Григорий, миленький! Спаси вас Бог, не прогнали сироту!
Сняла с себя все, легла на кровать, и раскрыла срамное.
Клочков подивившись такому повороту, приблизился, и как медик осмотрел прелести Анюты. Провел пальцем по labium pudendi majus, потер между пальцами вязкую белую слизь, и хмуро посмотрел на свою жиличку.
— Какое, право, бесстыдство! Не ожидал от тебя, Анюта.
Анюта все поняла. Из нее вытекало семя художника.

Анюта, краснея, сняла юбку и теплые рейтузы, и стала на центр комнаты. Василий Дмитриевич подошел, холодными пальцами приподнял ее левую руку, изогнув немыслимым манером, а правую отставил немного в сторону.
— Ох, и петитная ты девица, Анюта! Обожаю таких.
Анюта нахмурилась и опустила глаза, подумав, что художник немедля начнет похабничать, наплевав на искусство. Но, обошлось. Она четверть часа смотрела, как он водит кисточкой, потом еще четверть разглядывала срамные картинки в рамках, боясь сдвинуться, и вскоре вся занемела. Василий Дмитриевич отложил кисть и объявил:
— Перерыв. Ложись Анюта, разомну.
Он показал на широкую и высокую кровать с горкой подушек.
Анюта попыталась влезть, но росточка не хватало, и художник подтолкнул ее, схватив за тощий зад. Анюта испуганно взвизгнула.
— Что ты, милая, не бойся. Художник, он же, как медик, его стесняться не надо. В силу профессии нам положено и не такое.
Василий Дмитриевич облизав пересохшие губы, положил руки на плечи Анюты, и стал разминать, спускаясь все ниже и ниже. Она заерзала, опасаясь, что художник сейчас ее снасильничает. Как в воду глядела.
Василий Дмитриевич спустил штаны, и, из под длинной байковой рубахи показался его могучий гриб с фиолетовой шляпкой.
— Вот, девонька, смотри, какой ладный! Пошутим малость, и опять за работу.
Анюта повернула голову и тихонько запричитала:
— Страх-то какой, Господи-Иисусе! Избави, мя Господи….
Художник взгромоздился на Анюту, придавив тучным телом, и упер свой уд между ее ног. Анюта жалобно всхлипнула. Не прошло и минуты, как он нашел дорожку и вошел во влажную теплоту. Анюта еще усерднее зашептала молитву об избавлении, и заохала.
— Василь Дмитрич, родненький! Больно!
— Терпи, красавица!
Художник довольно закряхтел, и разрешился семенем, истово толкая свой могучий отросток Анюте в лоно, пока она как кошка драла ногтями ватное одеяло.