Окольные пути

– Как?.. Разве Лоранс вам ничего не говорила?
Валанс, как и его гости, изобразил на лице удивление.
– Нет? Ну к чему тут секретничать? Мои авторские гонорары оформлены в банке на имя Лоранс, и полученные деньги, и все будущие поступления. Мы оба так решили.
– Ты хочешь сказать, мы открыли общий счет, – холодно процедила Лоранс, но я перебил ее:
– Да, и все чеки я, разумеется, уже подписал, и они, можно сказать, лежат в сумочке у Лоранс. Да и по какому праву я бы прикарманил себе хоть один сантим после стольких лет заботы с ее стороны? Тут все свои, и вы знаете, скольким я обязан жене.

Как можно совершенно игнорировать мои желания, а к перепадам своего собственного настроения относиться словно к непреложным законам, почти метеорологическим явлениям? Почему? Как? Из-за кого? Вопреки чему? Даже теперь, хотя я стал еще эгоистичнее, трусливее да и безразличнее к собственной судьбе, плохо это помню. Но сначала-то, сначала… как я мог отказаться от своей жизни, своих взглядов, безропотно подчиниться судьбе, ни разу даже не побунтовать, без малейшего конфликта? Действовала ли она медленно, решительно, как настоящий тактик… или, от природы деспотичная, этакий прирожденный палач, следовала своей интуиции? При всем при этом я ни разу не крикнул: «Хватит!» – или хотя бы пробормотал уловки ради где-нибудь на лестничной клетке, что более сообразно моему характеру: «Дорогая, по-моему, с меня уже довольно. Прощай, дорогая».

– А помнишь… – Тут мне, кстати, припомнилось, как три года тому назад я получил приглашение работать в музыкальной газете и вынужден был отказаться. Состояния на этом поприще я бы себе, конечно, не сколотил, но на жизнь хватило бы; и что же, Лоранс сделала все, чтобы я не начал зарабатывать. Мне хотелось оживить память Кориолана.
– Ну и что она такое придумала? – спросил он, потягивая виски, готовый слушать все, что угодно.
– Аппендицит! Аппендицит! Именно тогда, когда я уже совсем согласился, у нее начался приступ, да еще с перитонитом в придачу. Мне даже спать пришлось в клинике. Но как только на работу приняли другого – хоп! – выздоровела в мгновение ока.

Вместо того чтобы наслаждаться свободой от своих супружеских обязанностей, я чувствовал себя ущемленным в правах жиголо: как только Лоранс меня разлюбила – да и любила ли она меня вообще (во всяком случае, не более, чем любого другого представительного, крепкого и покладистого молодца)? – у меня ни на что здесь не осталось прав. Ну и как мне теперь собой распорядиться? «Притворяйся! Все время притворяйся! – шепнул мне тоненький и осторожный голосок. – Притворяйся, что ничего не понял, притворяйся, что тебе весело, что ты все забыл! Притворяйся, дружок, притворяйся!»

Мне припомнилось, как она во второй раз осталась у меня на ночь, в жалком гостиничном номере, где я жил тогда, на авеню Коти, – в ту ночь мы решили пожениться. Она не спросила меня, люблю ли я ее, но сказала, что она любит меня, что она хотела бы жить со мной и что она сделает меня счастливым. Я возразил ей, что не уверен в своем чувстве. Она ответила, что не важно и что когда-нибудь я, может, полюблю ее. И неловко польстила: «Лишь бы ты притворялся так же хорошо, как сегодня, мой милый!..» Мы отдыхали после любовных игр, и я поверил ей, поверил самому себе. Через семь лет я обнаружил, что превратился в пленника и эгоиста, ничтожного и циничного, а теперь еще и смешного. «Браво, браво! – похвалил я самого себя. – Если уж скуки ради подвести итоги – где это мы сегодня находимся, – надо признать, что результаты блестящи! Браво, дорогой Венсан!» Но не будущее меня пугало, скорее – прошлое: целых семь лет я жил, спал с женщиной, которая меня не любила, которая если и испытывала ко мне какую-нибудь страсть, то самую мерзкую – безоглядную алчность.