Смерть Лоэнгрина

Не принято у нас задумываться о том, через что пришлось пройти немцам (не конкретно фашистам) во время Второй мировой или Великой Отечественной. Так же как и о ПТСР у наших людей, прошедших через ад войны (но об этом в другой раз). Не принято, потому что чувственно сложно взять и уделить внимание, выделить частичку сердца для тех, кто (да все мы понимаем, что обобщенно) отнял столько жизней, пытаясь отобрать свободу! Даже я, родившаяся уже спустя аж 45 лет после окончания войны - куда-куда, а в Германию не поеду ни за что. И трудно, да и незачем, по сути, выкорчевывать из себя это отторжение, если оно проявляется в более крупных пластах, чем, например, адекватное отношение к чтению книг немецких авторов - Ремарка же я люблю неземной любовью... Ведь не все немцы - фашисты, даже среди тех, кто пришел на наши земли, были люди, старающиеся помочь - моя бабушка 27-го года рождения тому свидетель - к ним (родители и ее старшая сестра) подселялись немцы, которые помогали продовольствием хозяевам. Нет, это не оправдывает ни немцев, ни, само собой разумеется, фашистов - они пришли, побоявшись истребления за отказ воевать - уже проявили слабость, но не все из них (немцев, не фашистов - это отдельная категория человеческого испражнения) - изверги. Что уж говорить о тех людях Германии, которые вообще не имели отношения к происходящему - многих женщинах и детях, стариках, попавших в условия голода, да еще и ужаса от того, что их нация творит...

Этот короткий рассказ пробуждает безразмерную мощь чувств: тоску, ненависть, сочувствие, непримиримость... Мальчишка, которому едва исполнилось лет 10-11 в погоне за антрацитом, за который, ни слова не говоря, платят аж от 70-ти до 80-ти марок, попадает в госпиталь, где врачу важнее подумать о том, что их аферу с главврачом засекли и они потеряли возможную прибыль, а санитару - рассчитать, сколько он выручит с одеяла, которым накрыла раненного Грини неравнодушная свидетельница несчастья. Но малышу, чья нижняя часть тела буквально утонула в крови и угле, не до этих людей и их немилосердия - он весь в мыслях об ожидающих брата дома малышах пятилетнем Адольфе и восьмилетнем Гансе, которые не возьмут без Грини и куска хлеба после того, как съел однажды весь паек за один присест, не говоря уже о картофеле -

Хуберт раньше завтрашнего утра не придет, отец вернется только через три недели, а мама... малыши теперь совсем одни, и он знал наверняка, что они прислушиваются ко всем шагам, к малейшим звукам на лестнице, а на лестнице такое невыносимое множество разных звуков - и такое невыносимое множество разочарований для малышей.

И маленький Лоэнгрин плачет, а в это время умирает еще одна пациентка - девочка Шранц, маленькая девочка с русским лицом, чье сердечко просто отказывается работать... А Грини плачет после целительного укола...

Он плакал не от боли, он плакал от счастья. Но все-таки и от боли тоже, и от страха. От боли он плакал, только когда думал о малышах, и он старался не думать о них, потому что хотел плакать от счастья.

Тринадцать страничек - а боли бесконечность. Боли за загубленное детство, за потерянные жизни, за вынужденное жертвование собой, когда даже не согласен с целью, за то, что человечество, как показало послевоенное будущее-наше настоящее (стыдно Человеку зваться представителем своей нации, когда она превращается в подобие гитлеровского стада) - это неудавшийся "проект" Господа Бога, который не исправить остается, а лишь устранить.