Мать Тьма

Я, наверное, показался бы в более человечным, вызвал бы больше сочувствия, если бы сказал, что в тот момент у меня голова пошла кругом от ощущения нереальности происходящего.
Извините.
Ничего подобного.
Должен признаться в ужасном своем недостатке. Все, что я вижу, слышу, чувствую, пробую, нюхаю, - для меня реально. Я настолько доверчивая игрушка своих ощущений, что для меня нет ничего нереального.

Я приучил себя к мысли, что справедливые награды и наказания так же редко случаются, как алмазные диадемы в сточной канаве.

...крапптауэровская правда, вероятно, будет жить вечно, во всяком случае, пока есть люди, которые прислушиваются скорее к зову сердца, чем к разуму.

—Чувствуете ли вы свою вину за убийство шести миллионов евреев?—спросил я.
—Конечно, нет, —ответил создатель Освенцима и конвейерной работы крематория, самый крупный потребитель газа под названием "Циклон-Б".

Как только что-нибудь достойное появляется в этой стране, оно яростно рвется в клочья на потеху толпе.

Если бы я родился в Германии, то мог бы стать нацистом, гонялся бы за евреями, цыганами и поляками, теряя в снегу ботинки и согреваясь от мысли, что творю благое дело. Такие дела!

Я слишком стар, чтобы женщина принесла мне пользу.

Подобно тому, как маргаритки цветут маргаритками, а розы розами, ты должен цвести как писатель, а я как художник. Все остальное в нас неинтересно.

Вообще говоря, шпионаж даёт возможность каждому шпиону сходить с ума самым притягательным для него способом.

[...] ложь ради художественного эффекта - например, в театре или в признаниях Кемпбэлла - в более высоком смысле может быть наиболее интригующей формой правды.

В окопах неверующих нет...

Мне так досталось, что я уже ничего не мог чувствовать, – сказал Менгель. – Всякую работу надо было делать, и любая работа была не хуже и не лучше другой. После того как мы повесили Гесса, – сказал Менгель, – я собрал свои вещи, чтобы ехать домой. У моего чемодана сломался замок, и я закрыл его, стянув большим кожаным ремнем. Дважды в течение часа я выполнил одну и ту же работу – один раз с Гессом, другой – с моим чемоданом. Ощущение было почти одинаковое.

Пожалуй, наиболее поражающее в этой книге - предисловие автора, в котором он пишет о том, как его коснулась Вторая мировая война. То, с каким юмором висельника отозвался о ней участник событий, напугало меня сильнее всякого ужастика. Сама же книга показалась мне более чем достойной как идейно, так и сюжетно, и да, тоже удивила. Воннегут чётко и заодно в интересной форме демонстрирует одну из сторон людей - зависимость от внешней среды и... актёрство. Прекрасная работа.

Оборванные, спотыкающиеся, повенчанные с грязью суки, - говорила она, - вот кто мы были.

Хорошего человека не сломить.

- Терпеть не могу такой дешёвки, а это здесь обычное дело, - объяснил я. - Раньше это был день памяти жертв Первой мировой войны, но живым не терпелось отнять его у мертвецов, присвоить себе их славу.Так типично, так типично. Как только что-нибудь достойное появляется в этой стране, оно яростно рвётся в клочья на потеху толпе

'You hate America, don't you?' she said. 'That would be as silly as loving it,' I said.

Единственное преимущество, которое дает мне умение различать добро и зло, насколько я понимаю, это иногда посмеяться там, где эйхманы не видят ничего смешного.

Муки совести для меня слишком большая роскошь, недоступная, как норковое манто.