Мать Тьма

Где-то, как наемный плакальщик, выла сирена.

– Это все портит! Иллюстрации только искажают слова. Эти слова не предполагают иллюстраций! С иллюстрациями это уже не те слова.

– Всего три человека в мире знали, кто я на самом деле, а все остальные… – Я пожал плечами.
– И остальные тоже знали, кто вы на самом деле, – сказал он резко.
– Но ведь это был не я, – сказал я, пораженный его резкостью.
– Кто бы это ни был, это был один из самых больших подонков, которых знала земля.

Подумайте, Кемпбэлл, семь женщин вы делали счастливыми снова, снова и снова, и все они в конце концов умерли за это счастье. И ни одна не предала вас, даже после того, как ее схватили. И об этом подумайте.

Я едва ли могу отрицать, что говорил это. Могу лишь подчеркнуть, что сам я в это не верил, я понимал, какие невежественные, разрушительные, непристойные, абсурдные вещи я говорю.

– Чувствуете ли вы вину за убийство шести миллионов евреев?
– Нисколько, – ответил создатель Освенцима, изобретатель конвейера в крематории, крупнейший в мире потребитель газа под названием Циклон-Б.

Наблюдая за пальбой Крафта по этой мишени, я впервые понял причину ее популярности. Дилетантство делало ее похожей на рисунки на стенах общественной уборной; вызывало в памяти вонь, нездоровый полумрак, звук спускаемой воды и отвратительное уединение стойла в общественной уборной – в точности отражало состояние человеческой души на войне.

– Живые подают голос, верно? – сказала она. – Особенно если они кого-нибудь любят так сильно, как Хельга тебя.

Теперь я вспомнил чемодан, вспомнил, как я закрыл его в начале войны, вспомнил, как подумал тогда, что чемодан – это гроб, где похоронен молодой человек, которым я никогда больше не буду.

Женщины на фотографии были хороши, как дохлые рыбины, завернутые в полосатые наматрасники.

– Что же из этого теперь твое, Говард? – спросила она.
– Прости?..
– Серп и молот, свастика или звезды и полосы – что теперь тебе больше нравится?
– Спроси меня лучше о музыке, – сказал я.
– Что?
– Спроси меня лучше, какая музыка мне теперь нравится? – сказал я. – У меня есть некоторое мнение о музыке. И у меня нет никакого мнения о политике.

Не то чтобы мы с Хельгой были без ума от нацистов. Но и не могу сказать, что мы их ненавидели. Они были наиболее восторженной частью нашей публики, важными людьми общества, в котором мы жили.
Они были людьми.

И я, прячущийся от многих, тех, кто, возможно, хотел причинить мне неприятности или даже убить меня, часто мечтал, чтобы кто-нибудь прекратил эту мою бесконечную игру в прятки мелодичным и печальным зовом:
«Олле-олле-бык-на-воле».

Бернард Менгель, польский еврея, охраняющий меня с полуночи до шести утра, тоже моих лет. Однажды он спас себе жизнь во время второй мировой войны, притворившись мертвым так здорово, что немецкий солдат вырвал у него три зуба, не заподозрив даже, что это не труп.

Фабрика солодового сиропа исчезла. Все исчезло, остались только подвалы, где, словно пряничные человечки, испеклись 135000 Гензель и Гретель.

Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?

Разве без точных записей о прошлом можно ожидать, что люди - и мужчины, и женщины - избегнут серьёзных ошибок в будущем?

Я часть части, которая вначале была всем, часть Тьмы, родившей свет,
тот надменный свет, который теперь оспаривает у Матери Ночи ее давнее
первенство и место, но, как ни старается, победить ее ему не удается,
ибо, устремляясь вперед, он оседает на телах. Он струится с тел, он их
украшает, но они преграждают ему путь, и, я надеюсь, недалек тот час,
когда он рухнет вместе с этими телами.

- Могу я спросить, кто ваш человек у Джонса? - сказал я. - Кто сунул мне в карман записку?

• Спросить вы можете, - сказал Виртанен. - Но вы же понимаете, что я не отвечу.
• Вы до такой степени мне не доверяете? - сказал я.
• Могу ли я доверять человеку, который был таким прекрасным шпионом? А?