Между тем (я в этом уверен) настоящий мужчина самый лучший кусок всегда отдаст женщине.

На мой взгляд, в нашем прискорбном и материальном мире существует одно лишь мерило ценности – это к н и г и!

Моя любовь к тебе такая, что даже тебе, подлецу, никогда не удастся её загубить.

Читатель-мужчина может закрыть мой роман.
Но читательница-женщина, думаю, не оставит его.

— Сядь и выслушай меня очень внимательно. До Симферополя я служил в Могилеве, и там со мною случилась большая беда. Я крестил еврейскую девушку, влюбленную в русского офицера, который сделал ей предложение. Но закончилось все ужасно… Соплеменники забили ее камнями, и я до сих пор содрогаюсь, вспоминая этот кошмарный случай, в котором косвенно оказался виноват я сам. Потому и говорю тебе — будь благоразумна.

— Я не раз бывал на Сахалине, — рассказывал Агапов, — и от местных жителей, лучше нас понимающих толк в людях, слышал необычную истину: в жены надо брать женщину, попавшую на каторгу за убийство мужа, — меня уверяли, что это самые лучшие женщины на свете.

- Россия - не Франция, наш век - не век Людовиков, и Наполеона страна отрыгнёт, как плохо переваренный кусок гнилого мяса. Но мне, как офицеру эсминца, всегда спокойнее, если на мостике стоит один адмирал, нежели их будет толпиться сразу десять. Пусть уж на Руси останется одна партия, как один адмирал, чтобы больше мы не вихлялись на путанных курсах революции.

Москва, - петербуржец Артеньев никогда не любил этого города, азиатски вылупившегося на мир каланчами и куполами, расписанными, будто ярмарочный пряник, с его диким хаосом кривых переулков и проездов, немыслимых и пёстрых. Душе петербуржца всегда ближе строгий порядок расчерченных линий еропкинских перспектив, колоннады храмов, почти античных, идеальная прямизна улетающих на Острова проспектов. Он считал, что Петербург - голова всей России, а Москва - жирное брюхо, плотоядно отвисшее...

- Россия, - заговорил Паторжинский, - вообще такая страна, в которой к людям всегда относились с беспощадной чёрствостью. И нигде так не оскорблялось человеческое достоинство, как в России. Поверь, я-то, поляк, это хорошо знаю.

И, шагая по палубе, Артеньев думал, что хорошо бы и ему сменить стоянку, дабы с души безболезненно, как с корабля, отпали давние наросты обид, тревог и сомнений...

Николай Платонович Карабчевский , когда его спрашивали, что он сделал в жизни хорошего, отвечал, что плохого тоже не сделал:

– По неимению зубов кормилицу за грудь не кусал, нянек своих не бил, маму слушался, а носовых платков из карманов гостей не воровал... Неужели вам этого недостаточно?

Разве затем дана человеку речь, насыщенная яркими алмазами слов, чтобы он забыл о великой силе эмоций?

– Да ведь убила я его! – простонала Ольга Палем.

– Так и что с того? А то, что он кажинный раз тебя всяко умучивал – это, значится, можно? А тебе и разок шлепнуть его нельзя?

Понять трудно, но простить надо.

Если бы Довнар был умнее и проницательнее, он бы сразу заметил, что Серебряный высиживает цыплят из яиц, уже давно сваренных.

Давно известно, что каждый на Руси сходит с ума на свой лад, не в пример немцам, которых всегда охватывает массовое сумасшествие.

ПОГИБАЮ зпт НО НЕ СДАЮСЬ тчк

Корабли всегда знают лицо своей смерти - вот оно, это смутное лицо забортной воды, что нехотя вскипает под натиском тупого форштевня.