О высоких чувствах... в аду.
Данная пьеса - shadeвр ( шейдевр, как сказал бы Набоков) Платонова, похожий на мимолётную зарисовку тенями на окне : мотылёк ли, ангел ли, пролетел, сорвался с крыши, на миг вздохнув, полыхнув тенью крыльев по окну, и пропал... Пьеса написана в 30-х годах, но впервые напечатана лишь в 1984 в журнале "современная драматургия" ( ирония судьбы). Вполне закономерно, учитывая сюжет и эпоху : забавно ещё и то, что Платонов после опалы на него, хотел вернуться в большую литературу этой пьесой, чуточку угодив властям и "современной" литературе, пишущей о доблестных работниках заводов, но... мрачный гений, стоящий у писателя за спиной, водил пером Платонова, нашёптывая нечто экзистенциально-непокорное...
Знаете что забавно? Когда читаешь о том, как всякая социалистическая бестолочь, глумящаяся над гениями и мытарящая их по лагерям, говорила, на манер Сталина, делающего заметки на полях платоновской рукописи : мерзавец, идиот!, ужасаясь его мыслям и "нерусскому языку", то легче переносишь высказывания современной бестолочи, глумящейся уже не над Платоновым, но над его гением и словом и выходящей "табуном" из театра со спектаклем по его пьесе ( я не говорю о простых читателях, искренне и мирно не понимающих Платонова - это нормально).
У них были "замечательные" предшественники, думающие точь в точь как и они, видящие в его экзистенциальном искусстве лишь поверхностное : так паучки-плавунцы скользят над тёмной бездной пруда, не замечая бездны под собой : они видят в работах Платонова какие-то социалистические, скучные машины, заводы...
К слову сказать, пьесы Платонова отличаются от его рассказов и романов; они ценны прежде всего работой бессознательного "мастерской гения", предгрозовой, озоновой разряженностью воздуха мысли и слов, в котором предметы таинственней и ярче очерчиваются в крылатой, сверкающей глубине вечернего горизонта.
Бродский однажды заметил своему другу, что проходя мимо какого-то бульдозера, злобно зарывающегося в землю и крана, поворачивающегося на фоне высоких деревьев вечера, он вдруг ощутил экзистенциальный ужас, ибо ему представилось на миг, что эти машины своей бессмысленной, бесчеловечной, дочеловечной мощью движения, напоминают ему каких-то чудовищ древности. Время летит, чудовища сменяют чудовищ, но в мире, в разных образах и символах, продолжает жить среди людей, незримо и жутко, что-то исполинское, древнее, что дышит хаосом, не замечая человека, убивая человека и жизнь. Вот именно такой взгляд Бродского - он один из первых разглядел гений Платонова, поставив его в один ряд с Кафкой, Прустом и Джойсом - нужен при прочтении Платонова : самолёты Экзюпери, мотыльки Набокова, машины Платонова, это новые органы осязания писателей, которыми они шарят в душе и вечере природы, они - суть образы, которыми мыслят и пишут писатели : просто писать словами, после безумного 20-го века, уже недостаточно. Более того, читая Платонова, читатель должен как бы заново научиться читать по-русски, заново, иначе научиться дышать, мыслить, обонять и видеть вскользь, словно бы читатель, человек, впервые ступил на девственную землю, планету искусства, заросшую диким, синим светом солнца. Вы готовы со мной совершить прогулку по этому заросшему солнцу, по синей траве времён? Тогда в путь.
Помните излюбленный приём Набокова, когда сквозь прозаическую плащаницу существования начинает невесомо и светло проступать лик подлинной жизни? Этот же приём есть и у Платонова, вот только он растворён и мучительно смешан с существованием и текстом, так что нельзя распознать, где существование, а где реальная жизнь. Что-то сквозится, как при проявке фотографии... вот очертилось нежное лицо какой-то нездешней мелодии, оно похоже на... мы мучительно припоминаем на что оно похоже, мы вот-вот вспомним что-то самое главное, светлое... но вот, лицо мелодии трагически темнеет и мы в ужасе отшатываемся от страниц на наших ладонях, ибо на них проступил лик безумия мира, на наших ладонях расцвела тёмная мелодия трагизма самой жизни.
Расставим декорации : вдалеке, в уставшем сумраке пространств, мерцают звёздами огни завода. Огни мерцают красным, голубым и белым светом : кажется, что небо если и не пало на землю, то край неба обвалился, мучительно смешавшись с Землёй. Нельзя понять, где мерцают звёзды, а где огни завода. Более того, кардиограмма созвездий, звёзд на небе, словно окончательно запутавшись, продолжилась на Землю, образовав с огнями завода какие-то новые, жуткие, апокалиптические созвездия.
Окно открыто в вечер мира и город, из которого доносится тёмное, густое уханье молота, словно сердца самой природы. У окна, спиной к нам, стоит безымянная тень. Комната заросла хаосом и сумраком вещей : ночь комнаты, комнатный хаос. Человек смотрит на мир так, словно он только что появился из этого хаоса и впервые смотрит на звёзды и Землю. За окном, среди плеска листвы, пробился тонкий, тихий колосок нежной мелодии : в начале было не слово, а музыка.. Человек чувствует себя покинутым, ненужным, затерявшимся где-то среди ночи и звёзд : он - мыслящий тростник. Его сердце волнуется, словно трава на ветру... Первые слова этого человека, могли бы стать первыми, апокрифичными словами Адама до Евы. Пьеса начинается словами, брошенными главным героем в ночь окна : нужно скончаться...
Итак, пьеса пронизана чувством "какого-то вечного вечера". Человек у окна - некто Мешков. Он ветхий человек прошлого, маленький, бедный человек среди громадных чудовищ машин и заводов ; словно мешок с грустной ветошью, он брошен возле стены : винтик, в чудовищной машине социализма, какого угодно "изма". У Камю есть грустная мысль : стыдно жить счастливо, когда видишь вокруг горе людей. Герои Платонова мыслят дальше : им не только стыдно жить, они словно бы стесняются жить в этом мире, где все обречены не то что на горе и смерть, но обречены на само существование, т.е. Платонов провозгласил новую парадигму нравственного обоснования жизни : застенчивость жизни, в которой участвует не только человек, но и природа, застенчиво и грустно смотрящая моргающими, слезящимися на ветру звёздами на грустную Землю.
Мешков уже давно устранён от новой жизни и работы. Он любит людей, хочет им помочь, но не знает, чем, да и видит, что новые люди пришедшие в мир словно бы с самых дальних звёзд, мерцающих над огнями завода, лучше, таинственней него. В его комнату приходит "звёздный скиталец" - Сергей Абраментов. Он белоэмигрант, подобно Шатову из "Бесов" Достоевского, переживающий нравственное шатание : он побывал, пусть и не в Америке, как Шатов, но в Австралии, сидел в тюрьме, точнее, лежал, смотря удивлённым сумраком глаз в ночь, заполнившую камеру. Сергей признал коммунизм только мыслью, не сердцем, да и то, как средство мучительного расшатывания чего-то лживого, ветхого в мире.
Достоевский однажды сказал одному студенту, что он хороший, но он хотел бы, чтобы он побывал на... каторге. Ошарашенный студент воскликнул : Ф.М., за что вы мне такое желаете? Ф.М. спокойно ответил : я вам желаю добра и люблю вас, а каторга сделает вас лучше, пробудит в вас лучшее, вечное. Вот и Сергей словно бы вторит Достоевскому : человеку лучше, когда он мучается... Сергей вернулся в социалистическую Россию как на каторгу. Более того, всё происходящее в пьесе дальше, кажется каторгой ада, недописанным сном Гольбейна, от которого он в ужасе проснулся, а социализм, сама жизнь, предстаёт каким-то апокрифическим, утраченным кругом Дантова Ада : просто его орбита жутко вытянута, и потому этот Ад приближается к Земле раз в 1000 лет. Вот, огни завода в ночи замигали тревожным красным светом. Кажется, что это далёкие звёзды и населяющие их существа подают сигнал бедствия. Со "звезды" в комнату к Мешкову и Сергею "прилетает" новый человек - Ольга.
На заводе перегревается генератор, он работает на износ, нужна помощь, нужны новые люди.. Ольга - самый волшебный, нездешний персонаж пьесы : она - сомнамбула, говорящая всё это во сне. Она ходит и спит на ходу, бредит с закрытыми глазами, и даже когда просто спит, видит во сне - примета Ада, - лишь то, на что была осуждена : свою привычную жизнь, завод, надвигающуюся катастрофу ; она продолжает работать во сне, словно мир впал в жуткую бессонницу существования, и люди обречены на бессмысленный труд, вращаясь по заколдованному, Дантову кругу проклятой орбиты, вечно ожидая телефонного звонка.
Сразу нужно оговориться, что телефоны в пьесе - тоже герои, теневые, играющие роль нечто спиритического, они словно бы связываются с далёкими звёздами и душами умерших. Поступает сигнал с "далёкой звезды", и Сергей летит на помощь звезде, на завод. Он перед пультом, на котором судорогой света переливаются звёздные огни : вон там, где-то на краю ночи, зажглась ещё одна звезда, новый островок жизни : завод дал свет электричества библиотеке... вон там зажглась ещё одна звезда, и её заселили дети, похожие на ангелов... Сердце завода пульсирует огнём, его вот-вот загонят, словно лошадь из "ПиН" Достоевского. Это сердце - сердце самого человека, жизни. Да, оно перегревается, захлёбывается ночью, оно вот-вот вспыхнет ослепительным светом... Вот, предвестием этой катастрофы, где-то на горизонте ночи, погасла звезда, погиб целый мир.
Всё это словно бы видит в своём сне Ольга. Она лежит на постели и спит, а над ней, словно над человеком с далёкой звезды, склонился Мешков. Он смотрит на Ольгу как на нечто ангельское : ангел со звезды спит в его комнате! Он тихо склоняется над ней, касается волос, груди, нюхает ангела, его волосы, глаза, дыхание и грудь... чем пахнет ангел? женщина-ангел? Какими-то травами из детства и ночью... Ольга продолжает говорить, бредить во сне, а Мешков откликается на этот бред, говорит с бредом и сном, обижается, заламывая руки, он хочет покончить с собой... А Ольга лишь улыбается во сне, словно бы ей впервые приснилось небо, или же Сергей, с которым она успела обмолвиться парой нежных слов, которого успела обнять взором и сердцем. Платонов дивно нагнетает гротеск трагизма : в комнату врывается разгневанный муж Ольги, видя, как она лежит в чужом доме на постели и её нюхает какой-то мужчина, не подозревая, что Ольга сейчас изменяет ему вовсе не с этим несчастным, а с Сергеем, во сне, в который он не может проникнуть. Далее следует жуткий, тёмный намёк Платонова на спящую красавицу, на то, что муж Ольги насиловал раньше во сне Ольгу, пользуясь её беспомощностью и ревнуя её к бреду и сну, он насиловал ангела, бил ангела, разрывая на нём одежду, а Ольга во сне в это время работала, или же видела, смутно, прекрасного человека, и вот, сон вдруг жутко темнел, на заводе разражалась катастрофа а прекрасный человек - умирал : Ольга просыпалась в слезах : из одного ада, в другой...
А в это время, на заводе, похожего на внутренней устройство ада, где трудятся пленные ангелы, по телефону раздаются тревожные сигналы со "звёзд". Словно вестник между миром живых и мёртвых, Гермес, появляется странное существо в своём тёмном плаще, похожим на сложенные крылья : это почтальон, и у него спереди, под плащом, звучит нежная, райская музыка сфер : кажется, что он беременен музыкой... Рабочие, которые дадут фору весёлым гробовщикам Шекспира, видя, какой судорогой света заходятся огни на пульте управления, что сердце завода, как эпоха и планета Земля, летят к неминуемой катастрофе, говорят о смерти, суициде - вот только куда и чем умереть, если они уже живут в аду и смерти? Некто Жмяков - фонетический рисунок упавшего с неба и разбившегося человека : жмяк...,- читает звёздам Тютчева, "Гибель богов" Вагнера, Есенина : письмо к матери ( природе) и последний стих Есенина, написанный перед самоубийством кровью ( разумеется, эти стихи лишь зашифрованы в тексте)
В ночи, в осени вечера, когда тьма уже сквозится тихим снегом звёзд, раздаётся трагический, обнажённый голос невидимого человека : Боже мой, Боже мой, почто ты оставил меня... в таком веке? ( отсылка к словам Христа на кресте). Напряжение света, электричества, душ, танцует в безумной и хмельной апокалиптической пляске, словно плясун на канате, протянувшемся проводом-лучом от одной звезды, к другой. Нет середины в жизни, она - распята : либо катастрофа, либо тишина и штиль бессмыслия, равнодушия, сытой бесчеловечности.... Души томятся по напряжению нежности ( термин, мистически, почти в одно время придуманный Платоновым и Набоковым), тянутся к звёздам : натянутый луч под плясуном трясётся, вот-вот порвётся : звезда погасла...
На столе, словно раненое, умирающее существо ( гениальная прустовская находка Платонова, показывающая одухотворение и муку вещей, с которыми соприкасался человек), лежит трубка, брошенная в спешке; из трубки доносится голос какой-то мёртвой звезды : произошла катастрофа.. Синее пламя танцует, смеётся в ночи алым смехом. Ольга, Сергей, Мешков, Семён... все бросились на помощь к звёздам. Люди - под высоким напряжением! Нужно перекрыть ток!! Но.. это значит, дать погаснуть другим звёздам, детям.. Ах, если бы нажать мир на паузу, и тихо, с любовью, не спеша, сделать то, что нужно... люди замерли манекенами, тенями ада, звёзды замерли в своём движении, голоса повисли в воздухе.. мимо них, словно ангелы на сверкающей скорости, проносятся Ольга, Сергей, Семён. Они вот-вот предотвратят катастрофу... не суждено. Мир выдохнул, словно уже не мог сдерживать затаённое дыхание, люди ожили, задвигались безумно, голоса поплыли, взбыстрились, больно ударившись о стену.
Кардиорамма света, заломившая руки звезда... Ангелы под напряжением, распятые светом ангелы, летят в синее пламя : Сергей и Семён летят в пламя, а Ольга смотрит, заломив руки у груди, словно душа со стороны на своё бесприютное тело.. Но что это? Ангелы поют в огне, взявшись за руки, ангелы выходят из огня, чёрные, слепые! падают... падшие ангелы. Платонов обыгрывает здесь два библейских образа : три отрока брошенные в горящую печь вавилонским царём, и притчу о Симеоне богоприимце : ему бог обещал во сне, что он не умрёт до тех пор, пока не увидит Христа. Платонов осмысляет это жутко : социализм, царство Христово на земле, "рай Земной", настал, но...чем его увидеть, если глаза и сердце выжжены огнём и адом? Словно никогда человечеству не суждено увидеть бога...
Два гроба на столах, похожи на тёмные коконы бабочек. Над гробом Сергея ангелом-мотыльком порхает Ольга в весенне, синем платье. Не суждено было при жизни познать ласку и любовь, но разве для любви, смерть - преграда? Дальнейшая сцена, где обнимаются любовь и смерть, смутно снилась разве что Эдгару По : Ольга склоняется над Сергеем, говорит о чём-то, целует его в обожжённые губы, глаза.. Кажется, что она и сейчас ещё спит, и ей снится, как она и Сергей идут по райским цветам, как её обнимают нежные руки Сергея, и она, прижавшись к нему, целует в губы, смотря на падающую вдалеке звезду, похожую на сорвавшуюся слезу : ах, как не хочется просыпаться!
Словно ангел смерти, появляются почтальон : музыка льётся со звёзд... Оказывается, "центр" давно уже отправил на завод аппарат, чтобы с его помощью увеличить силу тока, снять нагрузку с сердца завода, но почтальон переделал его в музыкальный аппарат : как и в жизни, истина, счастье, всё это время были рядом с нами, улыбались нам трагической и нежной музыкой, красотой, но мы этого не замечали, ибо они словно бы заросли дикой, жёлтой травою солнца. Это он, ангел смерти, виновен в катастрофе. Все виновны, и никто, как у Достоевского, и все осуждены... Но теперь сердце завода вновь бьётся жарко и светло, и люди вместе с ангелами вновь на своих местах, словно бы суд над человеком, равен его осуждению на существование, на жизнь.
Ольга, другие ангелы, клянутся, что победят, преобразуют природу, и человечество, словно новый Франкенштейн, сможет воскресить мёртвых из хаоса и сумрака земли. Светлым колоском в ночи пробивается тонкая мелодия с далёкой звезды. На горизонте змеятся кардиограммами сердцебиения тревожные грозы : напряжение в природе продолжается : люди, жизнь, все мы - под напряжением любви, мечты, существования! Тяжёлый занавес ночи, падает.
p.s. В одном из вариантов постановки пьесы, в самом конце, в сумраке отдаления занавеса, хорошо бы изобразить Ольгу, родившую мальчика... спящего, тихого : шёпот удивления, ужаса окружающих : похож на Сергея, на Сергея!! Зачала от мёртвого? Разумеется нет, но тональность постановки вопроса хорошая, словно бы смерти нет для любви. Просто... Ольга во сне была с любимым, а сны влюблённых в нашем безумном мире, пронизаны таким напряжением нежности, что кажутся реальнее всякой действительности, более того, они выше этой действительности, влияя на неё, творя её музыкой своей любви.
18 понравилось
