Цитаты из книги Встроенный напоминатель

Какой русский не любит быстрой езды Штирлица на «мерседесе» в Швейцарских Альпах? Коммунист узнает в коттедже Штирлица партийную дачу; в четвертом управлении РСХА — первый отдел Минздрава; в чужой стране — свою. Интеллигент учится у Штирлица пить коньяк в тоталитарном государстве и без вреда для души дружить с людьми, носящими оловянный череп на фуражке. Матвей же чувствовал к этому симпатичному эсэсовцу средних лет то самое, заветное, что полуграмотная колхозница питает к старшему брату, ставшему важным свиномордым профессором в городе; и сложно было сказать, что сильней поддерживало эти чувства — зависть к чужой сытой и красивой жизни или отвращение к собственной. Но даже не это было тем главным, за что Матвей любил Штирлица. Штирлиц до странности напоминал кого-то знакомого — не то соседа по лестничной клетке, не то мужика из соседнего цеха, не то двоюродного брата жены. И отрадно было видеть среди богатой и счастливой вражеской жизни своего — братка, кореша, который носил галстук и белую рубашку под черным кителем, умно говорил со всеми на их языке и был даже настолько хитрее и толковее всех вокруг, что ухитрялся за ними шпионить и выведывать их главные секреты. Но все же и это было не самым главным. В конце — этого в фильме не было, но подразумевалось всем его жизнеутверждающим пафосом — в конце Штирлиц вернется, наденет демисезонное пальто фабрики им. Степана Халтурина и ботинки «Скороход», встанет в одну из очередей за пивом, что светлыми воскресными днями вьются по многим из наших улиц, и тогда Матвей окажется рядом, тоже в этой очереди, и уважительно заговорит со Штирлицем о житье-бытье, и Штирлиц расскажет о зяте, о резине для колес, а потом, когда уже выпито будет по два-три пива, в ответ на вопрос Матвея он солидно кивнет, и Матвей выставит на стол бутылку белой. А потом свою поставит Штирлиц…

Место, правда, было не из лучших – задворки пятиэтажки, возле огородов и помойки, – но стоило ли расстраиваться? Ведь не всю жизнь он здесь проведет. Задумайся он об этом, пришлось бы, конечно, ответить, что именно всю жизнь он здесь и проведет, как это вообще свойственно сараям, – но прелесть самого начала жизни заключается как раз в отсутствии таких размышлений: он просто стоял себе под солнцем, наслаждаясь ветром, летящим в щели, если тот дул от леса, или впадая в легкую депрессию, если ветер дул со стороны помойки; депрессия проходила, как только ветер менялся, не оставляя на его неоформившейся душе долговечных следов.

Что больше всего нравилось Чжану, так это не бесплатная кормёжка и выпивка, не все его особняки и любовницы, а здешний народ, трудящиеся. Они были работящие и скромные, с пониманием; Чжан мог, например, давить их, сколько хотел, колёсами своего огромного чёрного лимузина, и все, кому случалось быть при этом на улице, отворачивались, зная, что это не их дело, а для них главное - не опоздать на работу. А уж беззаветные были прямо как муравьи. Чжан даже написал в главную газету статью: "С этим народом можно делать что угодно", и её напечатали, чуть изменив заголовок: "С таким народом можно творить великие дела". Примерно это Чжан и хотел сказать.

Бочка была страшной. Она была огромной и выпуклой, она была очень старой, и её бока, пропитанные чем-то чудовищным, издавали вонь такого спектра, что даже привычные к изнанке жизни работяги, катившие её на ребре, отворачивались и матерились. При это Номер XII видел нечто незаметное рабочим: в бочке холодело внимание, и она мокрым подобием глаза воспринимала мир. Как её вкатывали внутрь и крутили на полу, ставя в самый его центр, потерявший сознание Номер XII не видел. Страдание увечит. Прошло два дня, и к Номеру XII стали понемногу возвращаться мысли и чувства. Теперь он был другим, и всё в нём было по-другому. В самом центре его души, там, где когда-то покоились омытые ветром рамы велосипедов, теперь пульсировала живая смерть, сгущавшаяся в бочку, которая медленно существовала и думала; её мысли теперь были и мыслями Номера XII. Он ощущал брожение гнилого рассола, и это в нём поднимались пузыри, чтобы лопнуть на поверхности, образовав лунку на слое плесени, это в нём перемещались под действием газа разбухшие трупные огурцы, и это в нём напрягались пропитанные слизью доски, стянутые ржавым железом. Всё это было им.