Пейзаж с падением Икара

Ведь, как сказал Оккам: «Не следует множить идиотов без необходимости».

Способность признавать ошибки - вот главный критерий зрелости.

Просто я считаю, что мужчина не имеет права на косметику. Если ты седой - будь добр гордо носить седину; если лысый - уважай свой череп, не оскверняй его вонючим паричком. Точно также с очками: они - мой талисман, отличительный знак.

Прочность человеческого духа, думал я, определяется его отношением к хрупким вещам. Чем сильнее человек – тем более хрупким представляется ему мир, и тем осторожней он с этим миром обращается. Сила проявляется в трепетном отношении; слабость же, напротив, груба и невнимательна.
Настоящий художник отражает не красоту мира, но его хрупкость.

Закипала деятельность: в кратчайшие сроки возводились новые стены, разрасталась электросеть и отопительная система — и лишь post factum выяснялось, что в стенах забыли сделать дверные проемы, а провода и трубы никуда не ведут.

Я всё больше убеждался, что у России две беды: равнодушие и ремонт. 

— Слушай, Дон, а эта «аномалия», она радиоактивна? Здесь же, наверно, опасно находиться, — Петр осторожно прикрыл ладонями промежность. — Радиация, импотенция и все такое.

— Расслабься, Петрушка. Даже если здесь есть радиация, то в твоем случае импотенция — это выход. Ведь, как сказал Оккам: «Не следует множить идиотов без необходимости».

Петр показал Донскову средний палец.

Получается, думал я, что обычные моральные принципы здесь не действуют. Забавно. Я-то всегда считал, что искусство должно высвечивать в людях настоящее, — но чем активнее я общался с представителями этого самого «искусства», тем больше убеждался — настоящих людей вообще не существует, есть лишь сборище симулякров, распускающих слухи друг о друге.

Есть такие люди, которым проще переехать в новый дом, чем прибраться в своем собственном.

У России две беды: равнодушие и ремонт.

Старость – это не морщины и седина; старость – это когда тебе уступают место в общественном транспорте.

Дипломатия - это смертельно опасная болезнь. От неё Грибоедов умер.

Знаешь сын, считать всех вокруг себя обывателями - это признак не ума, а тщеславия. Жалкого мелкотравчатого тщеславия.

Моя бритва похожа на скальпель хирурга - я никогда не пользуюсь безопасными игрушками от "Жиллет" - по-моему, главное очарование бритья заключено как раз в возможности случайно перерезать себе глотку; иначе - это просто скучно до безумия.

С этим надо было что-то делать - пойти к психологу, может быть. Или все-таки найти в себе силы - и поговорить с ним. С человеком, с которым делишь ДНК. Но - в нашей семье мы не жалуемся на проблемы, в нашей семье мы притворяется, что у нас нет проблем. Такое вот добровольное самоослепление: "проблема, я тебя не вижу!"

Помнишь, что нам говорили в Академии живописи: искусство оживает, лишь соприкоснувшись с наблюдателем. Книга — это то, что прочитано, а не то, что написано.

...если художник начинает размышлять о природе своего ремесла, — ему конец.

Абсорбент. Его принимают, чтобы облегчить пищеварение. Точно так же и искусство — способ легче переваривать жизнь. Чего ты поморщился? Разве не так? Активированный уголь — это продукт горения древесины, облаченный фармацевтом в фольгу. Искусство — продукт горения того, что ты называешь «духом», облаченный художником в слова и формы. Разве не так?

Идеализировать прошлое – подло по отношению к настоящему. Прошлое, оно как тень – неотъемлемая часть тебя, никто не спорит, но и не настолько уж она важна, чтобы на ней зацикливаться.

Страсть не требует оправданий. Она – и есть оправдание.

Тот день я вспоминаю, как нелепый сон, из тех, где декорации меняются быстрее, чем успеваешь оглядеться.